Виктор остался стоять.

Солнце поднялось выше. Стало теплее.

В конце улицы показалась процессия. Не торжественная. Позорная.

Две кареты с наглухо задернутыми шторами, окруженные усиленным отрядом городской стражи. Никаких знамен. Никаких крестов. Они уезжали тайком, как воры.

Толпа замолчала, провожая кортеж тяжелыми взглядами.

— Вон они! — крикнул кто-то.

— Иуды!

— Блудники!

Полетел камень. Ударился о борт кареты с глухим стуком. Стража сомкнула ряды, ускоряя шаг.

Внутри одной из карет, наверное, сидел Доминик. Смыл ли он запах помоев? Вряд ли. Этот запах въелся в душу. Он будет преследовать его в Риме, в кошмарах, в молитвах. Он проиграл. Не дьяволу. А человеку, который просто знал, на какие кнопки нажимать.

Виктор смотрел им вслед.

Его алиби было железным. Всю ночь он провел в казарме (официально), а свидетели — две шлюхи и три бандита — исчезли из города с полными карманами, чтобы начать новую жизнь где-нибудь в Никее. Никто ничего не докажет.

Рука полезла в поясную сумку. Нащупала там яблоко. Обычное, зеленое, кислое яблоко, купленное утром у торговки.

ХРУСТ.

Сочный звук укуса. Кислый сок брызнул на язык, смывая привкус казарменной каши.

— Вкусно, — пробормотал Виктор.

Мир вокруг продолжал вращаться. Империя гнила, интриги плелись, люди рождались и умирали. Но сегодня, в это конкретное утро, на душе было спокойно.

Он снова выжил. Он снова победил. И он снова остался один.

Взгляд скользнул по золотому куполу Святой Софии.

«Бог, если ты там есть, — подумал он без злости, просто констатируя факт. — Тебе стоит тщательнее подбирать персонал. Твои менеджеры воруют и трахают все, что движется. Но не волнуйся. Я присмотрю за лавкой».

Он доел яблоко, швырнул огрызок в сточную канаву и поправил перевязь.

— Смена караула! — раздался крик десятника.

Пора. Служба не ждет. Золотая клетка требует присутствия своего самого опасного узника.

Виктор Крид развернулся и зашагал к воротам дворца. Тяжелые сапоги уверенно печатали шаг по брусчатке вечного города.

Партия сыграна. Фигуры сметены с доски.

Но игра… Игра бесконечна.

Конец марта 1194 года. Термы Зевксиппа, Константинополь.

Пар здесь был не просто воздухом — он был живым существом. Густой, молочно-белый, пахнущий эвкалиптом, разваренным дубовым веником и мужским потом, он заполнял огромное пространство терм, облизывая мраморные колонны влажным, горячим языком. Звуки в этом тумане умирали, превращаясь в вязкое эхо: плеск воды, глухие удары массажистов по жирным телесам, сдавленные стоны удовольствия и ленивый гул разговоров.

Термы Зевксиппа. Место, где Империя смывала с себя грязь, чтобы назавтра испачкаться снова.

Вода, падающая из бронзовой пасти льва в мраморную чашу, била по плечам тяжелым, горячим молотом. Струи хлестали по коже, смывая пыль плаца, оружейное масло и чужие взгляды. Мышцы, забитые многочасовым спаррингом с новичками (мясо, просто свежее мясо), жадно впитывали тепло.

Тело ныло. Приятно, тягуче. Старые шрамы — карта боли, нарисованная на коже за столетия войн — налились кровью, став пунцовыми на фоне бледного от пара торса. Рубец от ятагана под ребрами. След от арбалетного болта на плече. Рваная метка от когтей оборотня на бедре (история, которую лучше не рассказывать священникам).

Рука, жесткая как коряга, зачерпнула горсть песка из миски, стоявшей на бортике. Скраб. Грубый, простой, эффективный. Песчинки царапали кожу, сдирая омертвевший слой вместе с воспоминаниями о прошедшем дне.

Здесь, внизу, в мужском зале, царила первобытная простота. Голые тела, пар, вода. Никаких чинов. Голый стратиг ничем не отличается от голого наемника, разве что дряблостью задницы.

Но спина почувствовала это.

Взгляд.

Не тот ленивый, оценивающий взгляд сослуживцев, меряющихся шрамами и размерами. Другой. Липкий. Тяжелый. Ощутимый физически, словно прикосновение мокрого шелка к оголенным нервам. Взгляд, от которого волосы на загривке начинают шевелиться, а в паху просыпается тяжелая, темная пульсация.

Взгляд хищника? Нет. Взгляд гурмана, выбирающего кусок мяса на рынке.

Голова медленно, чтобы не спугнуть ощущение, запрокинулась назад. Вода залила лицо, заставляя зажмуриться, но сквозь пелену пара и ресниц глаза выхватили движение наверху.

Там, над основным бассейном, проходила галерея. Закрытая, затененная резными мраморными решетками. «Женская тропа». Путь, по которому благородные дамы свиты Императрицы проходили в свои, отдельные покои. Им не полагалось смотреть вниз. Но запретный плод сладок, особенно если этот плод мускулист, покрыт шрамами и стоит под струей воды, не стесняясь своей наготы.

За мраморным кружевом угадывались силуэты. Шелест шелка. Тихий, возбужденный шепот, похожий на змеиное шипение. Блеск глаз в темноте.

— … смотри, Евдокия. Вон тот.

— Варвар?

— Убийца Инквизитора. Говорят, он может ломать хребты одной рукой…

— … а второй рукой?

— … интересно, он такой же дикий в постели?

Слова тонули в шуме воды, но смысл долетал отчетливо. Они не прятались. Они хотели, чтобы их видели. Или, точнее, чтобы их чувствовали.

Губы сами собой растянулись в ухмылке. Вода текла в рот, соленая от пота.

«Хотите шоу, суки? — мысль была ленивой, но злой. — Вы привыкли к евнухам и напомаженным мальчикам. Вы забыли, как выглядит самец, который может перегрызть глотку».

Вместо того чтобы прикрыться полотенцем, как того требовал этикет (и здравый смысл), тело сделало шаг из-под струи. На свет. В центр зала, где пар был жиже.

Вода стекала по груди, по животу, сбегая ручейками по бедрам. Мышцы напряглись, играя под кожей. Демонстрация. Откровенная, наглая, животная. Поза не статуи, а зверя, вышедшего из реки.

Наверху, за решеткой, воцарилась тишина. Шепот смолк. Слышно было только, как кто-то судорожно вдохнул воздух.

А потом…

Сверху что-то спланировало. Медленно, кружась в потоках горячего воздуха, как белый лепесток.

Платок.

Не случайность. Не «ой, уронила». Бросок. Вызов.

Квадрат белого, тончайшего дамасского шелка, расшитого золотом, опустился прямо на мокрые плиты, в шаге от босых ног.

Запах ударил в ноздри даже сквозь пар. Не эвкалипт. Жасмин. Сандал. И мускус. Густой, тяжелый запах женского возбуждения, замаскированный дорогими духами. Запах самки, у которой течка.

Вокруг бассейна затихли другие купальщики. Варяги, греки — все смотрели на этот белый квадрат на грязном полу. Кто-то присвистнул.

Наклоняться? Поднимать, как слуга, чтобы потом бежать наверх и, кланяясь, возвращать госпоже?

Черта с два.

Нога — тяжелая, мокрая ступня — наступила на шелк. Вдавила его в мокрый камень, в грязь и мыльную пену.

Сверху послышался возмущенный (или восхищенный?) вздох.

Затем пальцы ноги, ловкие, как у обезьяны, подцепили грязную тряпку. Рывок — и платок взлетел в воздух, пойманный широкой ладонью.

Теперь он был испорчен. Мокрый, серый от грязи.

Рука поднесла ткань к лицу. Грубо. Жестко. Шелк прошелся по щеке, по лбу, стирая воду, смешиваясь с грубым запахом мужской кожи. Вдох. Глубокий, жадный вдох, втягивающий аромат хозяйки, смешивая его с собственным запахом.

Это был акт обладания. Символический, но понятный любой женщине, у которой есть инстинкты.

«Твой запах теперь мой. А мой пот — на твоем шелке».

Взгляд поднялся вверх. Прямо в темноту галереи. Туда, где за решеткой замерла фигура в пурпуре.

Размах.

Мокрый, грязный комок ткани полетел вверх. Сильно. Точно. Он пролетел сквозь отверстие в мраморном узоре и шлепнулся где-то там, в темноте, у ног невидимой наблюдательницы.

Шлепок мокрой ткани прозвучал как пощечина.

— Постираешь, — голос прозвучал тихо, но акустика терм разнесла его, как рык. — И придешь за добавкой.

Тишина наверху взорвалась смешками. Но не той, кто бросил. Та молчала. Она поняла. Игра началась. И в этой игре правила будет диктовать не она.