— А что тебе нужно?

— Увольнительная.

— На сколько?

— Навсегда.

Сержант посмотрел на него внимательно.

— Война не отпускает таких, как ты. Ты рожден для нее. Ты дышишь ею.

— Я могу задержать дыхание.

— Попробуй. Но когда легкие начнут гореть, ты вдохнешь снова. И это будет воздух битвы.

Бертран закрыл глаза. Силы оставили его.

— Иди, Виктор. Жан сказал, у тебя есть где ночевать. В холмах. Иди. Но утром будь на построении. Король хочет видеть героев.

— Я буду.

Виктор вышел из мечети.

Солнце клонилось к закату. Тени стали длинными, зловещими.

Город продолжал гудеть, но тон изменился. Пьяный угар сменялся усталостью и страхом перед наступающей ночью. Ночью в захваченном городе опасно даже победителям. Нож в спину может прилететь из любой подворотни.

Жан ждал у входа.

— Ты уходишь? Опять туда?

— Да.

— Возьми меня.

— Нет.

— Почему? Я не буду мешать! Я буду спать у порога!

— Там нет места для войны. А ты сейчас — война. Ты пахнешь кровью, Жан. И страхом.

— А ты? Ты чем пахнешь?

Виктор поднес руку к лицу. Запах мази и дыма выветрился. Остался запах моря и железа.

— Я пахну надеждой. Это другое.

Он положил руку на плечо парня.

— Отмойся. Выспись. Не пей вина. Завтра поговорим.

Жан кивнул, опустив голову.

— Хорошо. Но ты вернись. Без тебя… страшно.

Виктор развернулся и пошел к воротам.

Стража на выходе — пьяные гасконцы — даже не посмотрела на него. Кто пойдет из города, полного золота и вина, в пустую пустыню на ночь глядя? Только безумец.

Виктор вышел на дорогу.

«Ничья земля» теперь была не ничьей. Она была дорогой победителей. По ней тянулись обозы, гнали пленных.

Виктор свернул с тракта. Ушел в тень. В овраги.

Туда, где не было людей.

Подъем на холм был долгим. Ноги в неудобных сандалиях стерлись. Но он не чувствовал боли.

Он чувствовал приближение.

Тимьян.

Запах появился раньше, чем руины.

Он вдохнул его полной грудью, вытесняя из легких смрад Акры.

Арка.

Темный провал входа.

Но в щели под дверью — той самой дверью — был свет. Слабая полоска желтого света.

Елена ждала.

Виктор подошел к двери.

Постучал. Три раза. Условный знак.

Шорох внутри. Звук засова.

Дверь открылась.

Елена стояла на пороге, кутаясь в шаль. В руке лампа.

Она посмотрела на него. На его рваную рубаху, на чужой меч, на сандалии. На лицо, с которого не смылась тень убийства.

Но она не отступила.

— Ты вернулся, — просто сказала она.

— Я обещал.

Он шагнул внутрь.

Дверь закрылась за ним, отсекая мир.

Щелкнул засов.

Виктор прислонился спиной к дереву, которое сам поставил. Закрыл глаза.

Тишина.

Настоящая, глубокая тишина, в которой не было криков умирающих.

Только треск огня и дыхание женщины.

— Садись, — сказала она. — Я испекла хлеб. Из муки, которую ты принес в прошлый раз.

— Я не приносил муку.

— Значит, это чудо. Или ты просто забыл.

Виктор открыл глаза. Улыбнулся. Впервые за день.

Может, и приносил. Память зверя избирательна.

Он сел к огню.

Протянул руки к теплу.

На ладонях были следы чужой крови, въевшейся в линии судьбы.

Елена подошла. Поставила миску с водой. Взяла тряпку.

— Давай руки.

Она начала мыть его ладони.

Снова.

Ритуал очищения. Смывание грехов дня, чтобы ночь была чистой.

Виктор смотрел на ее склоненную голову. На пробор в темных волосах.

Бертран был прав. Война не отпустит. Утром он снова пойдет в строй.

Но сейчас, в этот момент, война проиграла.

Потому что у солдата появился дом.

И этот дом был крепче любой крепости, потому что был построен не из камня, а из тепла.

— Вода грязная, — сказал он, глядя в миску.

— Я принесу чистую, — ответила она. — Воды в источнике много. Хватит, чтобы отмыть даже Азраила.

Тишина давила тяжелее, чем грохот требушетов. Недели непрерывного гула, скрипа натяжных механизмов, свиста камней и треска ломающихся стен сменились вязким, липким безмолвием. Война, казалось, взяла паузу, чтобы перевести дух, но воздух от этого не стал чище. Наоборот. Пока летели камни и лилась горячая кровь, смрад смерти заглушался адреналином. Теперь же, когда пушки молчали, Акра и осадный лагерь вокруг нее превратились в одну гигантскую, гноящуюся под июльским солнцем рану.

Зной стоял такой, что горизонт дрожал, плавился, превращая далекие шатры сарацин в зыбкие миражи. Небо выцвело до белизны, потеряв глубину, и нависало раскаленной крышкой котла. Ни ветерка. Флаги — иерусалимские кресты, львы Плантагенетов, лилии Капетингов — висели мертвыми тряпками, покрытыми слоем желтой пыли.

В траншее, вырытой еще месяц назад и теперь служившей чем-то вроде полевой казармы для отряда Бертрана, пахло мочой, прогорклым маслом и старым потом. Земля, спекшаяся в камень, отдавала жар даже в тени натянутых парусиновых навесов.

Виктор сидел, привалившись спиной к земляной стене. Неподвижный. Массивный. Глыба, которую забыли убрать с дороги. Тело не шевелилось. Грудная клетка поднималась редко, ритм дыхания замедлился до предела, словно организм перешел в режим спячки, экономя влагу. Пот не катился градом, как у остальных, лишь легкая испарина покрывала широкий лоб и коротко остриженные, жесткие, как проволока, волосы.

В руках — фальшион. Тяжелый кусок стали, зазубренный в последних стычках на стене. Сейчас лезвие блестело, отчищенное песком и смазанное жиром. В широкой ладони лежал точильный камень. Медленные, ритмичные движения. Вжик. Вжик. Вжик. Звук монотонный, гипнотический, раздражающий тех, у кого нервы были слабее.

— Хватит шкрябать, Бессмертный, — прохрипел кто-то из угла, где в тени сбились в кучу трое арбалетчиков. — У меня от этого зубы ноют.

Виктор не ответил. Даже не моргнул. Движение руки не сбилось ни на долю секунды. Камень скользил по кромке, выравнивая сталь, превращая грубый инструмент убийства в бритву. Взгляд голубых, выцветших глаз был направлен в никуда — сквозь бруствер, сквозь шатры, сквозь дрожащее марево, туда, где за стенами Акры решалась судьба города.

Там шли переговоры. Короли и султаны делили жизни тысяч людей, торгуясь за золото и куски Истинного Креста. Здесь, внизу, оставалось только ждать и кормить вшей.

— Ставлю сапоги! — взвизгнул Жан «Крыса».

Оруженосец сидел на корточках в центре круга, расчищенного от мусора. Лицо красное, облупленное солнцепеком, жидкая бороденка слиплась от пота. Глаза лихорадочно блестели. На расстеленном плаще лежали горки монет — медяки, стертые серебряные дирхемы, какие-то пуговицы. Рядом стояла пара стоптанных, но еще крепких сапог из дубленой кожи — трофей с убитого мамлюка.

Напротив Жана сидел генуэзец — жилистый наемник с перевязанной грязной тряпкой головой. Он скалился, показывая гнилые зубы, и перебирал пальцами костяные кубики.

— Твои говнодавы и даром не нужны, крысеныш, — сплюнул генуэзец. Плевок упал в пыль, тут же облепленный мухами. — Ставь кинжал. Тот, с костяной ручкой.

Жан дернулся, рука непроизвольно метнулась к поясу. Там, в ножнах, висел стилет — тонкий, злой, явно украденный у кого-то из рыцарей.

— Не жирно будет? — огрызнулся парень, нервно облизывая потрескавшиеся губы. — Сапоги почти новые.

— Кинжал, или катись к дьяволу.

Жан затравленно оглянулся. Взгляд метнулся к Виктору, но тот продолжал точить меч, словно происходящее его не касалось. Поддержки не будет. «Крыса» шумно выдохнул, пальцы дрогнули, отвязывая ножны.

— Ладно. Но если ты жульничаешь, Паоло…

— Кидай, — оборвал генуэзец.

Кубики застучали в кожаном стаканчике. Звук сухой, костяной. Жан выбросил. Две шестерки и пятерка. Хороший расклад. Парень выдохнул, плечи расслабились.

— Попробуй побить, лягушатник, — ухмыльнулся он, вытирая потные ладони о штаны.