Генуэзец лениво взял стаканчик. Встряхнул всего раз. Бросил. Кубики покатились по плащу, подпрыгивая на неровностях. Шесть. Шесть. Шесть.

Тишина в траншее стала осязаемой. Жан застыл, глядя на кости, словно на ядовитых змей.

— Ты… — голос сорвался на визг. — У тебя заряженные! Я видел, как ты крутил пальцами!

— Следи за языком, щенок, — генуэзец медленно потянулся к кинжалу Жана, уже лежащему на кону. — Или я отрежу его тебе этим же ножом.

— Верни! — Жан рванулся вперед, пытаясь накрыть кинжал рукой.

Паоло был быстрее. Удар кулаком в лицо — короткий, без замаха. Хруст носа. Жан отлетел назад, в облаке пыли, опрокинув баклагу с теплой водой. Генуэзец уже стоял на ногах, в руке блеснуло лезвие — не выигранного стилета, а собственного широкого ножа.

— Ну давай, крыса, — прошипел он. — Дай мне повод.

Остальные солдаты, до этого вяло наблюдавшие за игрой, оживились. Драка — хоть какое-то развлечение в этом аду. Никто не спешил разнимать.

Жан, сплевывая кровь, пополз назад, шаря рукой по земле в поисках камня. В глазах — страх пополам с яростью загнанного зверька.

Звук точильного камня прекратился.

Это произошло мгновенно. Виктор не встал — он просто перестал быть частью пейзажа. Тяжелая голова медленно повернулась. Хруст позвонков прозвучал громко, сухо, как выстрел арбалета. Ледяные глаза, лишенные всякого выражения, сфокусировались на генуэзце.

Паоло замер. Нож в руке дрогнул. Он был опытным бойцом, прошел Италию и византийские войны, но взгляд этого гиганта заставлял внутренности сжиматься. Это был не взгляд человека, оценивающего противника. Так мясник смотрит на тушу, выбирая место для удара топором.

Виктор не сказал ни слова. Просто положил точильный камень на землю. Медленно. Аккуратно. Затем взял фальшион за рукоять и поднялся. Тень накрыла траншею. Огромный, в пробитом и залатанном гамбезоне, он казался скалой, выросшей из земли.

— Это мое дело, Бессмертный, — неуверенно буркнул генуэзец, делая шаг назад. — Он проиграл. Честно.

Виктор сделал шаг. Один. Тяжелый сапог вдавил пыль. Расстояние сократилось вдвое. Фальшион в руке висел свободно, острием вниз, но расслабленность эта была обманчива — как у сжатой пружины катапульты.

Генуэзец сглотнул, кадык дернулся.

— Забирай кинжал, — быстро сказал он, пиная стилет в сторону Жана. — Подавись. Ненормальные…

Он сплюнул, пытаясь сохранить остатки достоинства, и, подхватив свои монеты, боком попятился к выходу из траншеи, к своим землякам.

Виктор смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за поворотом бруствера. Только тогда напряжение в широких плечах спало. Едва заметно.

Жан, утирая разбитый нос рукавом, подхватил свой кинжал и прижал к груди, как святыню.

— Он жульничал, Виктор, клянусь, — затараторил он, голос гундосил. — У него кости с ртутью, я слышал, как они стучат не так… Спасибо. Я думал, он мне глотку перережет.

Ответа не последовало. Виктор уже вернулся на свое место. Снова сел, привалившись к стене. Взял камень. Вжик. Вжик.

— Воды бы, — Жан грустно посмотрел на опрокинутую баклагу. Лужа быстро впитывалась в сухую землю, оставляя темное пятно. — Последнюю разлили. Теперь до вечера ждать водовозов. А там опять драка будет у бочки…

Жара продолжала давить. Мухи, привлеченные запахом свежей крови из носа Жана, роились тучей. Виктор ленивым движением поймал одну на лету. Сжал кулак. Разжал. Черная точка упала в пыль.

Со стороны города донесся странный звук. Не крик, не лязг оружия. Гудение. Словно огромный улей растревожили. Звук нарастал, перекатываясь через стены.

В траншею спрыгнул сержант Бертран. Лицо багровое, лысина блестит от пота, шрам на черепе налился кровью. Во рту — неизменная щепка, которую он перекатывал из угла в угол.

— Подъем, мясо, — голос сержанта был тихим, но в вязком воздухе прозвучал как гром. — Хватит задницы греть.

Солдаты зашевелились, неохотно поднимаясь.

— Что, сарацины на прорыв пошли? — спросил кто-то с надеждой. Лучше бой, чем это ожидание.

Бертран сплюнул щепку. Усмешка исказила его сломанное лицо, обнажая желтые зубы.

— Лучше. Или хуже. Смотря как посмотреть.

Он махнул рукой в сторону Акры.

— Белый флаг. Гарнизон сдается. Саладин не придет.

Тишина повисла на секунду, а затем взорвалась. Где-то вдалеке, у королевских шатров, уже ревели трубы. Крик «Победа!» катился по лагерю, набирая силу, как лавина. Солдаты в траншее переглядывались, не веря. Два года. Два года грязи, крови, дизентерии и смерти. И все кончилось? Вот так просто?

— Значит… домой? — Жан шмыгнул носом, размазывая кровь по лицу. Глаза его расширились. — Мы победили?

Виктор перестал точить меч. Он поднял голову, прислушиваясь к нарастающему реву толпы. В этом крике радости ему слышалась фальшь. Зверь внутри ворочался, недовольный. Война не кончилась. Она просто сменила маску.

Бертран подошел к Виктору, пнул его сапог носком своего.

— Не расслабляйся, здоровяк. В городе полно вина, баб и золота. И столько же злых сарацин, которых нам придется охранять, пока короли не поделят выкуп. Самое веселое только начинается. Вставай. Ричард хочет видеть гвардию у ворот, когда будут выносить ключи.

Виктор медленно поднялся, убирая точильный камень в поясной мешок. Он посмотрел на свои руки. Грязь въелась в кожу так глубоко, что казалась татуировкой, переплетаясь с древними рунами.

— И умойся, ради всего святого, — буркнул Бертран, оглядывая его. — Выглядишь как упырь, только что вылезший из могилы.

Виктор провел ладонью по лицу. Жесткая щетина царапнула кожу. Взгляд скользнул в сторону, туда, где за линией оцепления, в руинах сожженной деревни, ждала Елена.

Победа.

Слово было пустым. Значение имело только одно: сегодня ночью не нужно будет убивать. Сегодня ночью можно будет уйти.

Он вложил фальшион в ножны. Щелчок гарды утонул в общем шуме. Движения оставались экономными, ни одного лишнего жеста. Поднял с земли шлем — простой, железный, без украшений. Надел. Мир сузился до узкой смотровой щели.

— Идем, Жан, — голос Виктора прозвучал впервые за день. Глухой, низкий, похожий на скрежет камней на дне реки.

«Крыса» подскочил, радостно кивая, позвякивая амулетами на шее.

— Идем! Господи, идем! В Акру! Я найду там шелк, настоящий шелк…

Они вышли из траншеи под палящее солнце. Лагерь бурлил. Люди обнимались, кто-то плакал, кто-то уже откупоривал бочонки. Но Виктор шел сквозь толпу как ледокол, не задевая никого, но и не уступая дороги. Взгляд из-под шлема сканировал пространство. Привычка. Даже когда объявляют мир, спина ждет удара.

Впереди, над стенами проклятого города, поднимались стяги крестоносцев. Белое полотно с крестом медленно разворачивалось на горячем ветру, который наконец подул с моря.

Запах гари сменился запахом соли. И чабреца. Фантомным запахом, который жил только в голове Виктора, но был реальнее всей этой войны.

Ждать оставалось недолго.

Шум празднующего лагеря остался далеко внизу, превратившись в невнятный гул, похожий на рокот прибоя. Здесь, на вершине старого холма, поросшего жестким кустарником и развалинами какой-то древней кладки, воздух был другим. Чистым. Соленым. Ветер с моря сдувал пыль, выдувал из легких смрад траншей, уносил прочь крики пьяной радости и стоны раненых.

Солнце клонилось к закату. Огромный красный диск касался воды, превращая Средиземное море в расплавленную медь. Дорожка света бежала по волнам, упираясь прямо в берег, словно мост в другой мир.

Фигура на краю обрыва казалась крошечной на фоне этого пылающего неба.

Елена сидела на поваленной мраморной колонне, поджав ноги. Темные волосы выбились из-под платка, ветер трепал их, бросая в лицо. Руки, огрубевшие от стирки и работы с травами, покоились на коленях. Спокойствие. Никакой суеты. Только взгляд, устремленный за горизонт.

Виктор остановился в десяти шагах. Подошвы сапог бесшумно вмяли сухой мох. Зверь внутри, привыкший сканировать угрозы, затих, свернулся клубком. Здесь угроз не было.