Рука легла на рукоять. Пальцы сомкнулись. Баланс был идеальным. Топор не тянул к земле, он просился в полет. Он был продолжением руки, продолжением воли.

— И последнее, — Харальд подошел ближе, держа в руках сверток алой ткани.

Плащ.

Тяжелая шерсть, крашенная дорогим пурпуром (или чем-то очень на него похожим). Цвет императорской крови. Цвет власти.

Когда плащ лег на плечи, застегнутый тяжелой бронзовой фибулой, трансформация завершилась. Бродяга умер. Остался в грязном снегу Фракии, в вонючей таверне Галаты, на окровавленном песке Ипподрома. Здесь, в тишине оружейной, родился Варяг.

Взгляд упал на полированный щит, висящий на стене. Отражение смотрело оттуда чужими глазами. Седая борода, шрам над бровью, жесткая складка губ. Фигура в кольчуге и алом плаще выглядела внушительно. Опасно.

— Тебе идет, — усмехнулся Харальд. — Выглядишь как статуя, которую забыли почистить от голубиного дерьма. Но это поправимо.

— Я выгляжу как дорогая мишень, — голос прозвучал глухо, изменившись в гулкой акустике зала. — Яркий плащ, блестящая броня. Лучники оценят.

— В Константинополе убивают не стрелами, Виктор. Здесь убивают ядом, шелковой удавкой и словами. Броня нужна не для защиты тела. Она нужна, чтобы чернь боялась.

В этот момент тяжелые двери снова отворились. Но не широко, как для воина, а лишь наполовину, пропуская струю холодного сквозняка.

В зал вошли трое.

Тишина мгновенно изменила тональность. Если раньше она была спокойной, рабочей, то теперь стала натянутой, как струна перед разрывом.

Черные рясы. Серебряные кресты. Капюшоны, скрывающие лица, но не скрывающие ауру фанатичной, ледяной уверенности.

Инквизиция.

Они нашли путь даже сюда, в сердце дворца. Настырные ублюдки.

В центре шел тот самый, с ястребиным носом. Брат Доминик. Глава псов, посланных Римом (или кем-то, кто очень хотел выслужиться перед Римом). Он шел мягко, не слышно, словно его сандалии не касались пола.

Харальд медленно повернулся. Его рука не легла на меч, но поза изменилась. Плечи расправились, подбородок поднялся. Варяг на своей территории.

— Заблудились, святые отцы? — голос капитана был вежливым, но в нем лязгнул металл. — Часовня в другом крыле. Здесь молятся другим богам. Стали и крови.

Доминик остановился в пяти шагах. Его взгляд игнорировал Харальда, он был прикован к новобранцу. К Виктору.

— Мы не заблудились, капитан, — голос инквизитора был тихим, сухим, как шелест сухих листьев. — Мы пришли за еретиком.

Палец, унизанный перстнями с мощами святых, указал на Виктора.

— Этот человек обвиняется в колдовстве, убийстве служителей Церкви и сделке с Дьяволом. Выдайте его, и Церковь забудет о том, что вы укрывали преступника.

Ситуация накалялась. Воздух между тремя группами — варягами, арсеналием и инквизиторами — можно было поджигать.

Рука на рукояти нового топора сжалась. Драться здесь? Против троих фанатиков и, возможно, их охраны, ждущей в коридоре? В тяжелой, непривычной броне? Глупо.

Нужно ждать. Это проверка. Проверка статуса.

Харальд сделал шаг вперед, перекрывая линию взгляда инквизитора.

— Еретик? — капитан рассмеялся. — Я вижу здесь только гвардейца Его Величества Басилевса Исаака. А гвардейцы, брат Доминик, подсудны только Императору.

— Закон Божий выше закона людского, — парировал монах, не повышая голоса. — И выше воли любого царя. Этот человек — нечисть. Он не умирает, капитан. Мы пронзали его сердце, мы топили его, но он возвращается. Вы пригрели змею.

Вот оно. Карты на столе. Они знают. Или догадываются.

Взгляд Виктора встретился с глазами Доминика поверх плеча капитана. В глазах монаха не было страха. Только отвращение. Как будто он смотрел на таракана, которого нужно раздавить.

— У меня много гвардейцев, которых трудно убить, — спокойно ответил Харальд. — Мы называем это «мастерством». А ваши сказки про бессмертие оставьте для проповедей, чтобы пугать старух.

— Вы совершаете ошибку, — Доминик сделал шаг вперед, и его спутники тоже двинулись, руки скользнули под рясы, где, несомненно, прятались кинжалы или склянки с какой-нибудь гадостью.

Звук был резким и коротким.

ЩЕЛК.

Это Харальд вынул меч из ножен. Только на дюйм. Но этого хватило. Золото на гарде сверкнуло.

Старик-арсеналий, до этого молчавший, внезапно оказался рядом со стойкой арбалетов. В его руках уже лежал взведенный самострел, направленный в живот главному инквизитору.

— Это оружейная, — проскрипел старик. — Здесь железо говорит громче молитв. Убирайтесь. Или я добавлю ваши мощи в свою коллекцию.

Доминик замер. Он был фанатиком, но не идиотом. Силы были не равны. И политический расклад был не в его пользу. Арест гвардейца во дворце, без прямого приказа Императора, — это бунт.

Монах медленно опустил руку. Его лицо, похожее на маску смерти, не дрогнуло.

— Хорошо, — произнес он. — Защищайте его. Пока. Но стены дворца не вечны, капитан. И Императоры… смертны. А Церковь вечна.

Он перевел взгляд на Виктора. В этом взгляде было обещание.

— Мы будем ждать, Виктор. Ты выйдешь. Рано или поздно, ты выйдешь. И тогда ни броня, ни стены тебе не помогут. Огонь очищает всё.

Развернувшись на пятках, черная троица двинулась к выходу. Двери закрылись за ними с тем же тяжелым стоном.

Тишина вернулась, но теперь она была другой. Липкой.

Харальд загнал меч обратно в ножны. Щелчок прозвучал как выстрел.

— Веселая у тебя жизнь, Виктор, — хмыкнул он. — Что ты им сделал? Обоссал алтарь?

— Хуже. Я выжил там, где они хотели видеть труп.

— Бессмертие, значит? — капитан посмотрел пристально, но без страха. Варяги видели и не такое. — Мне плевать, хоть ты сам Один во плоти. Пока ты носишь этот плащ и рубишь врагов Императора — ты мой. Но запомни…

Харальд подошел вплотную. Его лицо стало жестким, как гранит скал Норвегии.

— … Инквизитор прав в одном. Императоры смертны. И здесь, в Византии, они мрут чаще, чем мухи по осени. Сегодня ты герой, завтра — предатель. Этот плащ — не броня. Это мишень. Ты продал свободу за безопасность, но безопасность здесь — товар скоропортящийся.

— Я знаю, — кивок был коротким. — Но кормят здесь лучше, чем в лесу.

— Это верно, — Харальд усмехнулся, напряжение спало. — И вино здесь не разбавляют. По крайней мере, в офицерской столовой. Пошли. Тебе нужно выпить. И мне тоже, после общения с этими стервятниками.

Движение к выходу. Тяжесть доспеха уже стала привычной. Топор на плече лежал удобно, словно прирос.

У самого порога пришлось остановиться и оглянуться. Оружейная комната погружалась во мрак. Блеск тысяч клинков угасал.

Это была сделка. Договор с дьяволом, только дьявол носил пурпур и корону. Свобода бродяги, который никому ничего не должен, обменяна на золотую цепь и миску с едой.

Но там, за стенами, была зима. Был холод. Была инквизиция, готовая жечь. А здесь… здесь были толстые стены.

Рука коснулась холодной стали топора.

«Золотая клетка, — подумалось с кривой, циничной ухмылкой. — Но, черт возьми, это очень уютная клетка. И прутья у нее — из первоклассной стали, которой можно крушить черепа».

Взгляд скользнул по отражению в полированном щите у двери. На него смотрел не загнанный волк. На него смотрел пес войны. Оскал был тем же, но в глазах появился новый блеск. Блеск сытости и силы.

— 25 января 1194 года, — прошептал Виктор, шагая в коридор, навстречу новой жизни. — День, когда Виктор Крид умер и воскрес… снова. Смешно.

Двери закрылись, отсекая прошлое. Впереди был лабиринт дворца, полный теней, вина и чужих секретов. Идеальная среда обитания для того, кто умеет ждать и наносить удары в спину.

В конце коридора горел свет.

Шаг. Звон шпор (теперь они были частью снаряжения). Шорох плаща.

Игра началась. И на этот раз у Виктора были козыри в рукаве. Тяжелые, стальные козыри.

Февраль 1194 года. Большой Императорский Дворец, Хрисотриклиний (Золотая Палата).