Стоять истуканом — это искусство. Гораздо более сложное и мучительное, чем рубить головы. В бою тело живет, кровь кипит, мышцы поют, реагируя на каждый шорох. В бою ты — бог, танцующий на лезвии бритвы. А здесь, в Хрисотриклинии, ты — мебель. Дорогая, опасная, закованная в железо мебель, чья единственная задача — пугать послов своим видом и не дышать слишком громко, чтобы не заглушить звон императорской посуды.

Спина под кольчугой и парадным ламелляром уже давно превратилась в сплошной комок ноющей боли. Пот, не находя выхода под слоями льна и кожи, стекал по позвоночнику липкими струйками, скапливаясь где-то в районе поясницы, вызывая нестерпимый зуд. Почесаться? Нельзя. Шевельнуться? Нельзя. Моргнуть лишний раз? Нежелательно.

Варяжская стража — это фасад Империи. А фасад не чешется.

Взгляд из-под края золоченого шлема (парадная дрянь, тяжелая и неудобная, ограничивающая обзор) скользил по залу. Золотая Палата оправдывала свое название. Золото было везде. На стенах, выложенных мозаикой, где святые с осуждением смотрели на грешников внизу. На потолке, теряющемся в полумраке купола. На одежде придворных, напоминающих стаю павлинов, объевшихся прокисшим зерном.

Воздух в зале можно было рубить топором и продавать кусками как отраву для крыс. Густой, сладковатый дурман ладана (им пытались скрыть вонь, но тщетно), смешанный с запахом жареного мяса, чесночного соуса, пролитого вина и — самое главное — запахом немытых тел. Византийская знать, кичащаяся своей культурой перед «варварами», мылась не чаще, чем эти самые варвары меняли портки. Под слоями шелка и парчи прели телеса, источая ароматы старого сыра и лука.

В центре этого великолепия, на возвышении, под сенью механических птиц, которые время от времени начинали щебетать, приводясь в движение скрытыми мехами, восседал Он.

Исаак II Ангел.

Если бы лень и обжорство могли принять человеческий облик, они выглядели бы именно так. Император расплылся в кресле, словно тесто, вылезшее из квашни. Его лицо лоснилось от жира, пальцы, унизанные перстнями, лениво перебирали виноград. В глазах Басилевса читалась смертельная, вселенская скука. Ему было плевать на посла из Венгрии, который уже битый час распинался о вечной дружбе. Ему было плевать на долги казны. Ему хотелось, чтобы все исчезли, оставив его наедине с кувшином вина и молодым фаворитом.

Стоя по правую руку от трона, у основания ступеней, приходилось наблюдать этот спектакль в сотый раз за месяц.

«Империя, — лениво перекатывалась мысль в голове, пока тело каменело в стойке „смирно“. — Ты умираешь, старушка. У тебя гангрена. Ты гниешь с головы, и этот жирный кусок сала на троне — твой некроз».

Сколько их было? Императоров, королей, халифов, султанов. Лица меняются, суть остается. Все они думают, что будут править вечно. Все они заканчивают одинаково: ядом в кубке, кинжалом в спине или шелковой удавкой на шее. И этот не станет исключением. Вон тот евнух с бегающими глазками, что подливает вино, уже наверняка прикидывает, сколько ему заплатят за открытую дверь в спальню монарха. А вон тот стратиг, что так усердно кланяется, уже продал западные гарнизоны болгарам.

Скучно. Безумно, зубодробительно скучно.

Желудок предательски сжался. Завтрак был давно — миска каши и кусок соленой рыбы. Сейчас, глядя, как слуги разносят блюда с фазанами в медовом соусе, жареными поросятами и горами фруктов, голод проснулся зверем. Ноздри жадно втягивали аромат специй — шафран, корица, гвоздика. Они дразнили, издевались.

В пяти шагах впереди, спиной к страже, стояла группа придворных. «Золотая молодежь». Сыновья логофетов и племянники епископов. Они пили, громко смеялись, обсуждая достоинства танцовщиц и недостатки лошадей.

Один из них выделялся особо. Одутловатое лицо, редкая бороденка, которую он считал верхом мужественности, и голос — визгливый, противный, как скрежет железа по стеклу. На нем был далматик из зеленого шелка, стоивший, наверное, как годовое жалование всей гвардии.

Он был пьян. В стельку, в лоскуты, до состояния, когда море по колено.

— … и тогда я сказал ей: «Моя дорогая, твои прелести стоят меньше, чем подкова моего жеребца!» — вещал он, брызгая слюной. Собутыльники подобострастно гоготали.

Слуга, старый грек с подносом, полным кубков с вином, попытался протиснуться мимо этой компании. Он был невидимкой. Тенью.

Зеленый Шелк (так прозвали его про себя, имя запоминать было лень) резко развернулся, задев локтем поднос. Кубки звякнули, пара капель вина упала на рукав вельможи.

— Ты! Скот! — взвизгнул придворный. — Ты ослеп, старая собака⁈ Ты испортил шелк из самого Дамаска!

Удар был быстрым и жестоким. Тыльная сторона ладони, унизанная тяжелыми кольцами, врезалась в лицо старика. Слуга не удержал равновесие и рухнул на колени. Поднос перевернулся. Вино растеклось по мрамору красной лужей, похожей на кровь. Осколки стекла брызнули во все стороны.

Музыка в зале на секунду запнулась, но тут же продолжилась. Никто не обратил внимания. Подумаешь, слуга. Расходный материал.

Зеленый Шелк не унимался.

— Лизать! — заорал он, пнув старика носком сапога. — Слизывай вино с пола, животное! Пока я не приказал выпороть тебя на конюшне!

Старик, трясясь от страха, склонился к полу.

Внутри что-то щелкнуло. Не жалость. Нет. Жалость — чувство для слабых. Это было раздражение. Глубокое, холодное раздражение профессионала, вынужденного наблюдать за любительским спектаклем. Этот визгливый ублюдок нарушал гармонию. Он был слишком громким. Слишком мерзким. И он стоял слишком близко.

Император на троне даже не повернул головы. Ему было все равно.

Рука на древке парадной алебарды (бесполезная, украшенная кистями палка, но тяжелая) осталась неподвижной. Лицо под шлемом сохранило выражение каменного идола.

Но глаза… Глаза сузились.

Зеленый Шелк, наслаждаясь властью, сделал шаг назад, чтобы картинно размахнуться для нового удара или пинка. Он не смотрел под ноги. Он смотрел на свою жертву сверху вниз, чувствуя себя властелином мира.

Это была ошибка. В бою за такую ошибку вырезают кишки. Здесь за нее платят унижением.

Правая нога в тяжелом, окованном железом сапоге, стояла в позиции «вольно». Чуть выдвинута вперед. Незаметно. Естественно.

Когда вельможа сделал этот роковой шаг назад, пятка его мягкого, расшитого золотом туфли встретилась не с мрамором пола. Она встретилась с носком гвардейского сапога. Жестким, как скала.

Движения, по сути, не было. Просто нога осталась на месте, став непреодолимым препятствием.

Физика — бессердечная наука. Центр тяжести сместился. Пьяное тело, потеряв опору, продолжило движение назад, но ноги остались на месте.

Взмах рук был великолепным. Словно птица, пытающаяся взлететь с подбитым крылом. Глаза Зеленого Шелка округлились, в них плеснулся первобытный ужас падения. Рот открылся для крика, но звук застрял в горле.

Он падал долго. Целую вечность.

По траектории падения, как назло (или на счастье), находился сервировочный столик на колесиках, на котором возвышалась гора из запеченных лебедей, соусниц и блюд с желе.

ГРОХОТ.

Звук падения тела, помноженный на звон металла и чавканье еды, перекрыл даже рев механических львов у трона.

Зеленый Шелк врезался в стол спиной, опрокидывая его на себя. Лебеди взмыли в воздух в последний раз, чтобы обрушиться на своего обидчика дождем из жира и мяса. Соусница с брусничной подливкой (ярко-красной, густой) приземлилась аккурат на голову вельможи, превращая его лицо в маску кровавого клоуна. Желе задрожало на его груди, словно живое существо.

Зал замер. Музыка оборвалась. Тишина стала звенящей, абсолютной. Слышно было только, как капает соус на мрамор: кап… кап… кап.

Вельможа лежал в куче еды, раскинув руки, похожий на выброшенного на берег кита. Он моргал, пытаясь понять, что произошло. С его бороды капал жир. Зеленый шелк далматика был безнадежно испорчен.

Взгляды всех присутствующих — послов, стратигов, евнухов — сошлись в одной точке.