— Пусть скажет спасибо, что я не сделал его евнухом. В бою ему нос вытирать никто не будет.

Капитан кивнул. Ему нравился этот ответ. В гвардии не любили маменькиных сынков.

— Ты прошел, — Харальд протянул бурдюк с водой. — Смой кровь с морды. Выглядишь как упырь. Но не расслабляйся. Это была разминка.

— А что, будет десерт?

— Главное блюдо, — капитан указал пальцем в сторону города, где над крышами домов возвышались громады Ипподрома. — Финал. Традиция. Каждый набор должен показать себя перед народом и Императором. Ты будешь драться с Бьорном.

В толпе варягов пронесся шепоток. Кто-то присвистнул. Кто-то сочувственно покачал головой.

— Бьорн? — имя ни о чем не говорило, но реакция толпы была красноречивой.

— Бьорн Железнобокий. Наш чемпион. Он любит ломать хребты. Медленно.

— Звучит как очаровательный собеседник.

— Он убьет тебя, если дашь слабину. Император любит кровь, а Бьорн любит угождать Императору. У тебя час на отдых. Потом — на арену.

Харальд хлопнул по плечу — тяжело, по-дружески, но с силой, от которой лязгнули зубы.

— Постарайся умереть красиво, Виктор. Мы сделали ставки. Я поставил на то, что ты продержишься пять минут. Не подведи.

Капитан ушел, смеясь.

Оставшись на краю Ямы, взгляд скользнул вниз, где лекари пытались привести в чувство сакса. Бедолага. Ему сегодня не повезло. Но кому-то везет, кому-то нет.

Тело ныло. Грязь засыхала коркой, стягивая кожу. Впереди — бой с чемпионом. С убийцей. Перед глазами тысяч зрителей. И, возможно, перед глазами тех самых инквизиторов, которые наверняка будут рыскать в толпе.

Идеально. Просто идеально.

Рука подняла бурдюк. Вода была ледяной, отдавала тиной, но смыла привкус крови во рту.

— Пять минут, значит? — прошептали губы. — Я управлюсь быстрее. У меня еще куча дел.

Нужно почистить оружие. Или найти новое. Деревяшка в руке треснула от удара о шлем грека. Для Бьорна понадобится что-то посерьезнее. И план. План, как завалить медведя, имея в арсенале только хитрость и злость.

В животе снова заурчало.

— Сначала победа, потом обед, — строго напомнил себе внутренний голос. — Не перепутай.

Шаг прочь от Ямы. Навстречу реву Ипподрома, который уже был слышен вдали, как шум приближающегося шторма. Шторма, в центре которого предстояло танцевать.

25 января 1194 года. Малая арена Ипподрома.

Тьма тоннеля, выводящего на арену, пахла мочой хищников и страхом гладиаторов. Этот запах въелся в камень за столетия, стал частью раствора, скрепляющего кладку. Здесь, в прохладном сумраке подтрибунных помещений, слышалось дыхание зверя. Не того, что сидит в клетке, а того, что сидит на трибунах.

Зверь звался Толпой.

Гул, проникающий снаружи, напоминал рокот приближающегося оползня. Тысячи глоток, сливающихся в единый, безумный вой. Они жаждали зрелищ. Хлеб, который раздавали утром, уже съеден, теперь им нужна кровь, чтобы запить сухомять.

Выход на песок ослепил. Зимнее солнце, отражаясь от белого мрамора лож и позолоты императорской кафизмы, било по глазам, заставляя щуриться. Мир мгновенно расширился, превратившись в гигантскую чашу, до краев наполненную пестрыми пятнами людских тел.

Ипподром. Сердце Византии. Место, где свергались императоры и рождались легенды. Сейчас оно выглядело как дорогая шлюха в конце бурной ночи: макияж потек, драгоценности потускнели, но гонор остался прежним.

Песок под ногами был взрыт копытами лошадей и сапогами предыдущих бойцов. Бурые пятна здесь не успевали высыхать.

В центре, опираясь на двуручный топор, стояла Гора.

Бьорн Железнобокий.

Харальд не шутил. Этот потомок троллей был огромен. Закованный в кольчугу двойного плетения, с наброшенной поверх шкурой белого медведя (голова зверя скалилась на правом плече), он казался ожившим монументом насилию. Шлем с полумаской скрывал лицо, оставляя видимой лишь густую рыжую бороду и глаза, в которых не было ничего человеческого. Только холодная, тупая уверенность асфальтоукладчика.

Толпа взревела, приветствуя любимца.

— БЬОРН! БЬОРН! БЬОРН!

Звук ударил в грудь, пытаясь раздавить, заставить почувствовать себя ничтожеством.

Взгляд скользнул выше, туда, где под пурпурным балдахином восседал наместник Бога на земле. Исаак II Ангел. Разжиревший, обрюзгший, в одеждах, расшитых жемчугом так густо, что ткань, казалось, стояла колом. Он смотрел на арену с выражением скучающего гурмана, которому подали очередное блюдо. Рядом — свита, евнухи, лизоблюды.

И — черные пятна.

Они были там. Трое. В черных рясах, резко контрастирующих с пестротой двора. Инквизиторы. Стояли чуть в стороне, словно стервятники, ждущие, пока львы насытятся. Тот, главный, с ястребиным носом, смотрел прямо вниз. Взгляды встретились. На долю секунды. В его глазах читалось узнавание. И предвкушение. Он ждал казни.

Что ж, придется его разочаровать.

Оружие для боя выдали стандартное: затупленный (но тяжелый) полуторный меч и круглый щит, обшитый кожей. Против двуручного топора Бьорна — зубочистка и тарелка.

Гонг. Бронзовый, низкий звук, от которого завибрировали зубы.

Бьорн не стал тратить время на приветствия. Он просто шагнул вперед. Земля дрогнула. Его тактика была проста, как кирпич: подойти и раздавить. Топор в его руках, весом с доброго поросенка, казался игрушкой.

— Иди сюда, мясо, — голос из-под шлема звучал глухо, как из бочки.

Стоять на месте — смерть. Блокировать — смерть.

Движение началось. Не бегство, а танец. Ноги, обутые в чужие, но удобные сапоги, мягко пружинили по песку. Дистанция — жизнь.

Бьорн замахнулся. Широкий, горизонтальный удар, способный разрубить лошадь пополам. Воздух со свистом рассекло лезвие.

Присесть. Просто упасть вниз, пропуская смерть над головой. Ветер от топора взъерошил волосы.

Пока инерция тащила гиганта в разворот, меч в правой руке коротко клюнул вперед. Не рубить кольчугу — бесполезно. Колоть. В сочленение доспеха. Под колено.

Тупой конец меча ударил в подколенную ямку. Не пробил, конечно, но заставил ногу подогнуться.

Бьорн рыкнул, споткнувшись. Его разворот превратился в неуклюжее падение на одно колено. Но он был быстр для своих габаритов. Топор тут же описал дугу, прикрывая хозяина.

Отскок. На безопасное расстояние.

Толпа недовольно загудела. Им не нравились танцы. Им нужен был хруст костей.

— Что такое, малыш? — крикнуть, чтобы слышали первые ряды. — Тяжело носить столько железа? Может, снять штаны, будет легче бегать?

Бьорн поднялся. Его глаза налились кровью. Провокация сработала. Гнев — плохой советчик в бою. Он заставляет мышцы напрягаться раньше времени, а глаза видеть только цель, но не путь к ней.

— Я вырву твой язык и сожру его! — проревел гигант.

Он бросился в атаку. Теперь это была серия ударов. Сверху, сбоку, снова сверху. Он превратился в мельницу смерти. Топор крушил воздух, взметая фонтаны песка.

Пришлось попотеть. Уклоны, перекаты, скользкие уходы в сторону. Щит принял один удар по касательной — дерево затрещало, рука онемела до локтя, словно по ней ударили кувалдой. Щит стал бесполезным грузом. Бросить его. Прямо под ноги наступающему гиганту.

Бьорн, ожидавший сопротивления, наступил на край щита. Кожа скользнула по песку.

Секунда потери равновесия.

Это был шанс. Один на миллион.

Рывок вперед. Вплотную. В зону, где длинный топор бесполезен. Вонь от Бьорна была страшной — прокисшее пиво и немытое тело.

Удар головой. Не в шлем — это сломает собственный череп. Удар лбом в переносицу, сквозь открытую часть полумаски.

ХРУСТ.

На этот раз хрустнула не кость, а гордость чемпиона. Из носа Бьорна брызнула кровь, заливая усы и бороду. Он взревел, пытаясь схватить противника свободной рукой, сжать в медвежьих объятиях и сломать позвоночник.

Но хватать было нечего. Тело утекло вниз, под локоть.