Присед. Захват.

Руки — стальные клещи — впиваются в дерево. Мышцы ног, скрытые под кольчужными шоссами (новый трофей), наливаются каменной твердостью.

Рывок.

Брус взлетает на плечо. Дерево скрипит. Позвоночник принимает нагрузку, сжимаясь, но не ломаясь.

Виктор идет по трапу. Доски прогибаются, угрожая треснуть. Шаг тяжелый, размеренный. Словно идет голем.

Матросы расступаются. В их глазах — суеверный ужас. Они видели этого человека в шторм. Видели в бою. Теперь он тащит на себе осадную башню по частям.

На палубе «Морского Вепря» (корабль починен, но шрамы от рифов остались на его бортах как память) Виктор сбрасывает груз.

БАМ.

Палуба содрогается.

— Аккуратнее, медведь! — орет боцман, но без злости. С уважением. — Проломишь днище — сам поплывешь!

Виктор вытирает пот со лба тыльной стороной ладони. Смесь соли и дегтя размазывается по лицу боевой раскраской.

Рядом суетится Жан.

Крыса тащит мешок с провизией. Личный запас. Вяленая конина, сухари, украденные лимоны (от цинги, как сказал какой-то лекарь). Жан выглядит лучше. Он отъелся на Кипре. Щеки порозовели, хотя сломанная рука все еще на перевязи. Но в глазах — тревога.

— Ты видел небо? — шепчет Жан, бросая мешок в угол у мачты.

Виктор смотрит на восток.

Там, где море сходится с небосводом, нет привычной лазури. Там висит марево. Серо-бурая полоса, похожая на надвигающуюся грозу. Но это не тучи. Тучи движутся. Это стоит на месте.

Дым.

Дым от тысяч костров. От горящих осадных башен. От греческого огня. От трупов, которые сжигают, чтобы не плодить чуму.

Акра горит уже два года. И этот дым виден за сто миль.

— Это дыхание дракона, — бормочет Одо Одноглазый, проверяя наконечники стрел. Старик сидит на бухте каната, жуя неизменную лакрицу. — Мы плывем прямо в пасть.

Погрузка заканчивается.

Последние лошади заведены в трюм. Животные упираются, чувствуя беду. Их загоняют ударами палок. Ржание, стук копыт, запах навоза.

Трубы.

Сигнал флагмана. «Тренке-мер» поднимает паруса. Алые полотнища с золотыми львами надуваются ветром.

Флот приходит в движение. Двадцать пять тяжелых галер. Пятьдесят транспортников. Лес мачт, закрывающий солнце.

«Морской Вепрь» отваливает от причала. Вода бурлит под кормой.

Кипр — зеленый, цветущий, пахнущий вином и розами — начинает удаляться. Остров был сном. Курортом. Местом, где война была похожа на турнир.

Впереди — реальность.

Переход короткий. Всего день пути при попутном ветре.

Но этот день тянется как год.

На палубе тишина. Солдаты не играют в кости. Не травят байки. Они точат оружие.

Скрежет точильных камней — единственный звук, перекрывающий шум волн. Вжик-вжик. Песнь войны.

Виктор сидит у фальшборта.

В руках — булава. Оружие не требует заточки, но требует ухода. Он смазывает металл жиром, чтобы соль не разъедала железо. Кожаную рукоять натирает воском.

Бертран, хромая (рана на ноге заживает плохо, старик слабеет), садится рядом.

— Сержант, — кивает Виктор.

— Сэр Виктор, — усмехается Бертран. — Слышал, король хотел посвятить тебя в рыцари?

— Хотел. Я отказался.

— Почему? Шпоры, плащ, свое знамя… Любой бы удавился за это.

Виктор смотрит на горизонт. Дымная полоса становится шире, выше. Она пожирает небо.

— Рыцарь обязан соблюдать кодекс, — говорит Виктор. — Рыцарь берет пленных. Рыцарь молится перед боем.

— А ты?

— А я убиваю. Кодекс мешает эффективности.

Бертран хмыкает, сплевывая в море.

— Ты прав. Там, — кивок на восток, — кодекс не работает. Саладин — благородный волк, говорят. Но его мамлюки… они вырезают сердца и едят их сырыми. Там нет правил. Только мясорубка.

Ночь опускается на море.

Но темноты нет.

Восток светится.

Зарево. Багровое, пульсирующее, злое. Оно отражается в черной воде кровавой дорожкой. Акра не спит. Осада идет круглосуточно.

Ветер меняется.

Он приносит запах. Теперь это не соль. И не гарь.

Это запах разложения.

Сладковатый, приторный, вызывающий рвотный рефлекс. Запах гниющих заживо тысяч людей. Запах выгребных ям. Запах смерти, возведенной в абсолют.

Жан, стоящий у борта, зажимает нос рукавом.

— Боже… — давится он. — Чем это воняет?

— Историей, — отвечает Виктор.

Он встает. Подходит к носу корабля.

Впереди, в свете пожаров, проступают очертания.

Стены.

Гигантские, черные зубцы, уходящие в небо. Башни, похожие на пальцы мертвеца. Акра. Город-крепость, о который разбились волны двух крестовых походов.

А перед стенами — другое море. Море огней.

Лагерь осаждающих. Он тянется на мили. Город из тряпья, грязи и отчаяния. Он окружает крепость полумесяцем, прижимая ее к морю.

На воде — блокада.

Корабли пизанцев и генуэзцев стоят цепью, перекрывая вход в гавань. На их мачтах горят фонари. Между ними шныряют патрульные лодки.

Флот Ричарда подходит.

Трубы на «Тренке-мере» играют сигнал приветствия.

Ответный рев с берега и с кораблей блокады. Крики, бой барабанов, звон колоколов. Прибыло подкрепление. Прибыл Спаситель. Прибыло свежее мясо.

Виктор смотрит на это зрелище.

Его зрачки расширяются. Tapetum lucidum ловит отсветы далеких пожаров. Глаза загораются синим огнем, страшным в ночи.

Руны на руках, скрытые рукавами, начинают жечь кожу. Не просто тепло — боль. Они вибрируют, резонируя с энергией этого места.

Здесь концентрация смерти максимальна. Здесь истончилась грань между мирами. Вальхалла, Ад, Рай — все смешалось в одной точке географии.

Кровь в жилах Виктора разгоняется. Сердце начинает биться мощно, гулко. Тум-тум-тум.

Адреналин. Предвкушение.

Он кладет руку на рукоять булавы. Сжимает так, что кожа скрипит.

— Мы дома, — шепчет он.

Слова тонут в шуме ветра и криках приветствия.

Корабль входит в зону рейда. Вода вокруг кишит мусором. Обломки досок, пустые бочки… и тела. Раздутые, белые, плавающие лицом вниз. Их никто не вылавливает. Их слишком много.

«Морской Вепрь» замедляет ход. Паруса убирают.

Якорь падает в воду.

Всплеск.

Брызги, попавшие на лицо Виктора, теплые и липкие. Вода здесь грязная, жирная.

— Приготовиться к высадке! — команда боцмана звучит приглушенно, словно он сам боится нарушить величие этого кошмара.

Виктор надевает шлем.

Мир сужается до смотровой щели. Теперь нет моря. Нет неба. Есть только цель.

Спуститься в этот ад. Пройти его насквозь. И остаться живым.

Потому что он — Бессмертный. И это — его сцена.

Корабль замирает, качаясь на волнах смерти. Путь Зверя привел его к логову.

Море сдалось. Синяя бездна, державшая деревянную скорлупу в холодных ладонях недели напролет, отступила. Вода изменила цвет. Прозрачная лазурь сменилась густой серостью, словно в океан вылили содержимое тысяч выгребных ям и смешали с пеплом погребальных костров. Волна больше не билась о борт с веселым рокотом — она тяжело, маслянисто шлепала, оставляя на дереве жирные разводы.

Запах ударил раньше, чем глаза увидели берег.

Ветер здесь не освежал. Горячий, плотный, осязаемый, он бил в лицо мокрой, грязной тряпкой. Воздух пропитался не солью и йодом, а сладковатым тленом, горелым мясом и пряностями, смешанными с засохшей кровью. Так пахнет вскрытое брюхо огромного зверя, гниющего на солнцепеке. Так пахнет бойня, которую забыли смыть перед приходом гостей. Вонь забивала легкие, оседала привкусом меди на языке.

На палубе воцарилась тишина. Матросы, еще час назад горланившие песни, смолкли, вцепившись в канаты. Солдаты, бахвалившиеся скорой победой, жались к фальшбортам. Смех умер. Остался только скрип снастей, стон корабельного корпуса и далекий, низкий гул, от которого вибрировала диафрагма.

Виктор стоял на носу. Неподвижный. Глыба, вытесанная из гранита, одетая в задубевший от соли гамбезон. Плечи расправлены, шея напряжена, но голова не поворачивается. Взгляд устремлен вперед, сквозь дрожащее марево жары. Ледяные голубые глаза не щурились от солнца, не слезились от едкого дыма. Они сканировали горизонт. Впитывали угрозу.