Акра.

Город вырастал из воды чудовищным наростом. Стены — высокие, из желтого песчаника, почерневшего от копоти. Зубцы раскрошены, кладка местами обрушена, зияет провалами, словно выбитыми зубами в черепе великана. Но стены стояли. Вокруг них кипела жизнь, похожая на копошение личинок в ране. Десятки тысяч людей. Осадные башни, ползущие к укреплениям, как деревянные големы. Катапульты, выбрасывающие в небо камни.

Даже с расстояния полета стрелы чувствовалась дрожь земли. Это не был шум прибоя. Это был крик тысяч глоток, лязг металла, треск ломающихся балок. Акра не молчала. Она выла.

Справа, у кромки прибоя, где волны лениво лизали грязный песок, громоздилось кладбище кораблей. Выброшенные штормами, сожженные греческим огнем, разбитые таранами. Почерневшие ребра шпангоутов торчали из воды, как пальцы утопленников, молящих о спасении. Жирные чайки и черные вороны сидели на останках мачт, высматривая добычу. Иногда птица срывалась вниз, выхватывая из мутной пены что-то бледное, разбухшее. Кусок плоти.

Жара навалилась тяжелым одеялом. Шерсть гамбезона мгновенно промокла, прилипла к спине. Пот тек по лбу, разъедая глаза солью, скатывался по шраму на щеке, терялся в жесткой щетине. Воздух дрожал. Казалось, протяни руку — и обожжешься о само пространство. Европа осталась в другой жизни, в холодном сером сне. Здесь мир был четким, ярким и смертельным. Золото песка, синева неба, чернота гари и красный цвет. Красного было много. Даже паруса проходящих мимо галер казались окровавленными в лучах беспощадного солнца.

Рядом раздался сдавленный всхлип, переходящий в кашель. Жан «Крыса», мелкий, жилистый паренек с лицом грызуна, перегнулся через борт. Его рвало. Скудный завтрак отправлялся в море. Плечи под грязной рубахой тряслись. Вид Акры ломал и более крепких людей. Слишком густая концентрация смерти на дюйм пространства.

Виктор не шелохнулся. Лишь чуть сместил вес, компенсируя качку. Дерево под сапогами вздрогнуло — где-то на берегу сработал требушет. Глухой удар, похожий на стук сердца под землей. Через мгновение над стенами города поднялось облако пыли. Камень нашел цель.

Взгляд скользнул по линии берега. Лагерь крестоносцев. Не стройные ряды шатров, как на картинках в хрониках, а трущобы. Хаос из рваных навесов, гнилых циновок, землянок, вырытых прямо в песке. Грязь. Даже отсюда видно, как между жилищами текут ручьи нечистот. Люди жили в этом, ели в этом, умирали в этом. Знамена королей — Франции, Иерусалима, Австрии — висели вялыми тряпками, покрытыми слоем серой пыли. Блеск рыцарства померк, стерся, сожрался коррозией и вшами. Осталась только злобная воля вгрызаться в камень.

Внимание зацепилось за движение у «Проклятой Башни». Огромная осадная конструкция, обитая сырыми шкурами, медленно подползала к стене. Вокруг нее суетились крошечные фигурки. Со стен плеснули чем-то черным. Вспышка. Яркая, белая, затмевающая солнце. Пламя не взвилось вверх, оно потекло жидким потоком, как лава, охватывая башню. Шкуры не спасли. Дерево занялось мгновенно. Крик долетел с опозданием — вой сотен людей, сгорающих заживо в деревянной ловушке.

Зрачки Виктора сузились в точки. В груди, где у людей живет страх, шевельнулось холодное узнавание. Память тела. Жар. Треск кожи. Запах паленых волос. Это уже было. Тысячу раз. Осады, штурмы, горящие города. Менялись имена богов, менялась форма шлемов, но огонь жрал плоть одинаково жадно.

Рука, тяжелая, в шрамах, легла на рукоять фальшиона. Пальцы привычно погладили потертую кожу. Холод металла успокаивал. Единственная правда в мире лжи. Железо не предает. Железо просто делает работу — отделяет живое от мертвого.

Корабль дернулся, замедляя ход. Паруса опали — команда убирала полотна. Судно входило в бухту, лавируя между затопленными остовами. Детали берега стали видны пугающе отчетливо.

Лица. Серые, обтянутые пергаментной кожей черепа. Запавшие глаза. Рты, открытые в немом крике. Кто-то тащил носилки, с которых капало темное. Кто-то стирал в прибое окровавленную тунику, окрашивая воду в розовый. Кто-то лежал лицом в песок, и по нему ползали мухи. Тучи мух. Черное, гудящее облако, висящее над берегом.

— Господи… — прохрипел Жан, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Куда мы попали? Это не Святая Земля. Это задница дьявола.

Ответа не последовало. Слова здесь не имели веса.

Виктор медленно повернул голову. Хруст позвонков прозвучал сухо, громко, как выстрел. Жан отшатнулся. В глазах «Крысы» мелькнул суеверный ужас. Он знал спутника месяцы, видел его силу, но привыкнуть к этой мертвой статике не мог. От гиганта веяло холодом склепа. Жан схватился за амулеты на шее.

Корабль подходил к пирсу — наспех сколоченному настилу из обломков. На досках толпились встречающие. Интенданты, калеки, маркитанты. Одежда — лохмотья всех мастей. Сюрки с крестами, арабские халаты, мешковина. В котле войны границы стирались. Оставались только хищники и мясо.

На краю пирса стоял рыцарь. Госпитальер. Полный доспех, несмотря на пекло. Белый плащ с крестом заляпан грязью. Он опирался на двуручный меч и смотрел на корабли не с надеждой, а с усталостью мясника. Новые дрова для костра. Свежая кровь для песка.

Снова грохот. Огромный камень, пущенный со стены, перелетел передовые укрепления и рухнул в воду в сотне ярдов от борта. Столб брызг взметнулся выше мачт. Корабль качнуло. Кто-то упал. Крики, ругань сержантов.

Виктор не пошатнулся. Ноги вросли в палубу. Вода стекала по лицу, но он не вытирал ее. Взгляд прикован к месту падения снаряда. Круги на воде разошлись и исчезли. Камень ушел на дно. Навсегда. Так уйдут и эти люди. Никто не вспомнит имен. Никто не найдет костей. Море и песок поглотят всё.

Скрежет металла. Якорь пошел вниз. Цепь гремела, вырываясь из клюза, унося надежду на возвращение. Путь окончен. Дороги назад нет. Корабли за спиной — иллюзия. Отсюда уходят либо победителями, либо мертвецами.

Сержант Бертран, старый пень со сломанным носом, появился на баке. Жевал лакрицу, сплевывая черную слюну под ноги. В глазах — скука.

— Строиться! — рявкнул он тихо, но слышно было каждому. — Хватит пялиться, девочки. Курорт закрыт. Собирайте манатки. Кто забудет копье — буду драть тем, что останется.

Суета. Лязг железа, топот, тяжелое дыхание. Воздух сгустился от запаха пота и страха.

Виктор проверил снаряжение. Застежки гамбезона — на месте. Пояс затянут. Нож в сапоге. Фальшион свободен в ножнах. Булава на бедре. Щит — простой, деревянный, обитый кожей. Расходный материал.

Руны под кожей на руках налились тяжестью. Не светились, но пульсировали в такт барабанам Акры. Война звала. Древний голод просыпался. Кровь густела, сердце замедлялось, подстраиваясь под ритм бойни. Мышцы натягивались, как канаты.

Сходни прогнулись под весом сотен ног. Внизу, на пирсе, толчея стала невыносимой. Запахи усилились стократно. К гари добавился смрад гниющих водорослей и дешевого вина.

Земля под ногами казалась зыбкой. Песок. Вездесущий, проникающий в сапоги. Жан споткнулся, вцепился в локоть Виктора. Рука гиганта осталась каменной опорой.

— Не отставай, — голос Виктора прозвучал скрежетом камней.

Проход через лагерь стал экскурсией по аду. Картины быта. Солдаты играют в кости у кучи навоза. Одноногий калека смеется, выигрывая монету. Грязный священник орет проповедь в пустоту. Лекари режут кого-то в палатке — крик тонет в звоне кузнечных молотов.

Везде грязь. Липкая, смешанная с кровью и нечистотами. Она чавкала, пытаясь засосать. Мухи лезли в глаза, в нос, в рот. Хозяева этого места. Люди — лишь корм.

Остановка у распределительного шатра. Выцветший флаг Ричарда. Писарь, желтый, тощий, состоящий из желчи и чернил, не поднял головы.

— Имена? Отряд?

Бертран сплюнул на сапог писарю.

— Йоркское ополчение. Пополнение для второго пехотного. Тридцать голов. Вроде с руками.

Писарь чиркнул пером. Муха ползала по лысине.

— Второй пехотный на рытье траншей. Восточный сектор. Инструмент у интенданта. Следующий.