Траншеи. Самая грязная работа. Копать землю под обстрелом, по колено в дерьме. Жан застонал.

— Лопаты? Мы ехали сюда махать лопатами?

Виктор молчал. Меч, топор, лопата — без разницы. Инструмент. Земля примет всех. Цикл. Закопать, откопать.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в цвет воспаленной раны. Стены Акры стали фиолетовыми тенями. Голос муэдзина поплыл над полем. Чужой, гортанный призыв. В ответ ударили колокола походных церквей. Звуки смешались в какофонию ненависти.

Виктор вдохнул горячую пыль. Татуировки зудели. Зверь внутри принюхивался. Запах крови был свежим. Здесь его накормят.

Шаг вперед. Вглубь лагеря. Статика исчезла. Появилась цель. Идти. Копать. Убивать. Выживать. Никаких вопросов. Никаких надежд. Только путь.

Вдалеке ухнул требушет. Земля вздрогнула, приветствуя гостя. Приветствуя Бессмертного. Акра ждала. И она дождалась.

Приказ писаря был только началом. Бумага с печатью не давала ни койки, ни куска хлеба, ни гарантии дожить до утра. Она лишь указывала направление: «Восточный сектор». Два слова, означавшие путь через самое дно преисподней.

Отход от пирса напоминал попытку плыть против течения в реке из человеческих тел. Толпа не расступалась. Она была плотной, вязкой субстанцией, состоящей из потных спин, локтей, рюкзаков и древков копий. Крики на дюжине языков сливались в сплошной гул, от которого закладывало уши. Французская картавая речь мешалась с лающим немецким, певучей итальянской бранью и гортанными проклятиями на арабском — пленные и перебежчики тоже были частью этого хаоса.

Земля под ногами исчезла окончательно. Вместо нее хлюпало месиво. Смесь песка, глины, выплеснутых помоев, навоза и крови превратилась в черный, жирный клейстер. Сапоги увязали по щиколотку. Каждый шаг требовал усилия, каждый рывок сопровождался чмокающим звуком, словно болото не хотело отпускать добычу. Вонь стояла такая, что воздух казался твердым. Дышать приходилось через рот, ощущая на зубах привкус разложения.

Виктор шел первым. Ледокол в море плоти. Плечи работали как таран. Не грубо, не агрессивно — просто неотвратимо. Встречные потоки людей разбивались о его массивную фигуру, обтекали стороной, оставляя пространство за спиной, в кильватере которого семенил Жан. «Крыса» жался к широкой спине гиганта, как к единственной стене, способной защитить от безумия. Его глаза бегали, руки нервно ощупывали пояс, проверяя кошель и нож.

Лагерь не был просто стоянкой войска. Это был город, выросший из отчаяния и мусора. Шатры стояли вплотную друг к другу, веревки переплетались в паутину, о которую постоянно спотыкались прохожие. Здесь не было улиц — только узкие проходы, петляющие между кучами гниющих отбросов. Жилища поражали уродливым разнообразием. Рядом с почерневшим от копоти рыцарским шатром, украшенным линялым гербом, мог стоять навес из пальмовых листьев или нора, вырытая в земле и накрытая куском парусины.

Контрасты били по глазам. Богатство и нищета здесь спали в одной луже.

Проход мимо рынка маркитантов заставил ноздри дрогнуть. Запах изменился. Смрад нечистот на секунду отступил перед густым, дурманящим ароматом восточных специй. Шафран, зира, перец, корица — запахи, стоившие в Англии целое состояние, здесь висели в воздухе тяжелым облаком, маскируя вонь гнилого мяса. Торговля шла прямо на земле. На расстеленных коврах, многие из которых были забрызганы бурыми пятнами, лежали горы добра. Серебряные кубки, золотые цепи, шелковые ткани, расшитые жемчугом, соседствовали с мешками черствых сухарей и бочонками мутной воды.

Вода стоила дороже золота.

Маленький, смуглый торговец с одним глазом (второй был зашит грубыми стежками) взвешивал на весах сушеный инжир. На другой чаше весов лежало серебряное кольцо с рубином. Торговец покачал головой, требуя добавить. Покупатель — рыцарь в ржавой кольчуге, с лицом, покрытым язвами цинги, — сплюнул кровью и бросил на весы еще и кинжал с костяной рукоятью. Сделка состоялась. Горсть инжира за фамильные ценности. Жизнь здесь измерялась в глотках и калориях, а не в каратах.

Жан замедлил шаг. Его взгляд приклеился к прилавку, где лежали кинжалы. Тонкие, изогнутые, дамасской стали, с узорами, похожими на струи воды. Рука «Крысы» дернулась, пальцы сами собой сложились в щепоть. Рефлекс вора, который не могли вытравить ни война, ни страх божий.

Тяжелая рука легла ему на плечо. Не сжала — просто легла, весом в пару пудов. Виктор не смотрел на него, не останавливался. Давление руки было безмолвным приказом: «Иди». Жан вздрогнул, сглотнул и отвел глаза от блестящей стали. Здесь за кражу не сажали в тюрьму. Здесь отрубали руку и прижигали культю кипящей смолой, если было настроение тратить дрова. А чаще просто вешали на ближайшем осадном орудии.

Они прошли мимо лазарета госпитальеров. Длинный шатер, стены которого были подняты для проветривания, но это не помогало. Оттуда несло сладковатым запахом гангрены и старой мочой. Ряды соломенных тюфяков уходили в полумрак. На них лежали, сидели, корчились люди. Бинты, когда-то белые, стали черными или бурыми. Стоны сливались в единую, монотонную молитву боли. Монахи в черных рясах с белыми крестами сновали между рядами, раздавая воду и утешение, но воды было мало, а утешение не спасало от дизентерии.

У входа в лазарет гора трупов росла быстрее, чем ее успевали вывозить. Тела, завернутые в тряпье, лежали штабелями, как дрова. Из-под края одной дерюги торчала рука — синяя, распухшая, с зажатым в кулаке деревянным крестиком. Виктор перешагнул через ручеек темной жидкости, вытекающий из-под штабеля. Взгляд скользнул по мертвецам равнодушно. Это не трагедия. Это логистика. Отходы производства войны.

Дальше путь лежал через квартал проституток. Здесь шатры были ярче, ткани пестрее, хотя и такие же грязные. Женщины — местные сирийки, гречанки, итальянки, приехавшие за легкими деньгами и застрявшие в аду, — сидели у входов, обмахиваясь веерами от мух. Их лица были набелены слоем извести, скрывающим оспины и синяки, губы ярко накрашены. Смех здесь звучал визгливо, истерично. Солдаты стояли в очередях, сжимая в потных ладонях монеты. Секс был способом забыться, доказать себе, что ты еще жив, прежде чем завтра кишки намотает на сарацинскую саблю.

Одна из женщин, с глубоким вырезом на платье, открывающим обвисшую грудь, перехватила взгляд Виктора. Она улыбнулась — рот без передних зубов, черный провал. Подмигнула, провела языком по губам.

— Эй, великан! — хриплый голос. — Заходи. Для такого большого сделаю скидку. Или ты предпочитаешь мальчиков?

Виктор не ответил. Даже шаг не замедлил. Зверь внутри него был равнодушен к похоти. Тело требовало еды, воды, сна. Размножение или удовольствие были лишними функциями, отключенными за ненадобностью. Женщина сплюнула ему вслед.

Сектор Йоркского ополчения нашелся у самой границы лагеря, ближе к передовой. Здесь земля была перекопана так, что напоминала лунный пейзаж. Воронки от камней, траншеи, валы. Шатров почти не было — только землянки и навесы из щитов. Здесь жили те, кого первыми бросали на штурм, и те, кто копал землю под стрелами. Расходный материал.

Бертран, шедший где-то впереди, остановился у группы потухших костров.

— Привал! — его голос прорезал шум. — Располагаться здесь. Ищите норы, копайте новые, спите стоя — мне плевать. Завтра на рассвете — на работы.

Солдаты начали разбредаться, падая на землю там, где стояли. Сил ставить палатки не было. Люди просто валились в грязь, подкладывая под голову шлемы.

Виктор огляделся. Место было дрянное. Низина. Если пойдет дождь, здесь будет озеро. Но выбирать не приходилось. Он присмотрел место у остатков каменной стены — руины какого-то древнего строения, торчащие из земли. Хотя бы спина будет прикрыта, и камень даст тень утром.

Там уже кто-то был. Трое. Грязные, заросшие бородами по самые глаза, в лохмотьях, бывших когда-то гербовыми накидками. Они сидели кругом, играя в кости на пальцах. Увидев приближающуюся гору мышц, они замерли.