— Сухие ветви горят первыми, — жестко отрезал Епископ. — Таков закон сада. Если Господь решит покарать грешников руками неверных — кто мы такие, чтобы спорить с Его волей?

Пауза. Давящая. Тяжелая.

— А вот если осквернят Храм… — голос Епископа стал ледяным. — Если завтра Ричард узнает, что из-за твоего упрямства мы лишились покровительства Небес… Кто ответит? Ты? Твоя шея выдержит топор?

Это был удар наотмашь.

Гийом представил гнев короля. Представил анафему. Представил себя виновником духовного краха похода.

Страх перед ответственностью победил страх перед врагом.

Рыцарь ссутулился. Плечи опустились.

— Хорошо. Я… я сделаю.

Рука потянулась к стопке приказов.

— Я переброшу людей. Сниму патрули с севера. Усилю Собор. Но только на ночь! Завтра…

— Одной ночи будет достаточно, — кивок. Спокойный, удовлетворенный. — Завтра Господь сам решит, кого помиловать.

Перо заскрипело по пергаменту.

Приказ.

«Пост №4 (Север) — снять. Пост №5 (Трущобы) — снять. Личному составу выдвинуться к Собору Святого Креста. Немедленно».

Подпись. Разлапистая, неровная.

Капля красного воска. Печать.

Приговор подписан.

Гийом протянул свиток вестовому, возникшему в дверях.

— Выполнять.

Вестовой убежал. Топот сапог по лестнице.

Епископ выпрямился. Разгладил складки на сутане.

— Ты поступил мудро, сын мой. Церковь не забудет твоего рвения. Ты выбрал вечное, а не тленное.

Гийом не ответил. Он смотрел на карту, на пустой северный участок. На сердце было тяжело. Интуиция старого солдата выла, предчувствуя беду.

Епископ направился к выходу.

— Молись, сэр Гийом. Сегодня ночью ангелы спустятся в город. И у каждого ангела будет свой меч.

Дверь закрылась.

Начальник стражи остался один.

Он налил себе вина. Полную кружку. Залпом выпил.

Вино показалось уксусом.

Он подошел к окну. Посмотрел на север, туда, где темнели крыши бедных кварталов.

Тишина.

Пока тишина.

Но он знал: скоро она кончится. И когда крики начнутся, он будет знать, кто открыл ворота.

Но сделать уже ничего нельзя.

Приказ ушел.

Щит опущен.

Балкон резиденции.

Каменный выступ, парящий над спящим городом. Ночь сегодня густая, беззвездная, похожая на чернила каракатицы. Ветер с моря — влажный, соленый, пронизывающий до костей. Он треплет тяжелую ткань сутаны, бьет в лицо, пытаясь разбудить совесть. Безуспешно.

Епископ стоит у перил.

Неподвижный. Изваяние из белого мрамора. Руки лежат на холодном камне, пальцы расслаблены. Ни дрожи, ни судороги.

Взгляд устремлен вниз.

Акра лежит перед ним как на ладони. Огромный, сложный организм, дышащий во сне.

В центре — остров света. Собор Святого Креста.

Там сейчас светло как днем. Сотни факелов. Тройное кольцо охраны. Лес копий. Блеск доспехов. Рыцари, солдаты, стражники — все стянуты туда приказом, подписанным час назад. Они охраняют камень и кости. Охраняют пустоту от придуманных демонов. Ждут врага, который никогда не придет с той стороны.

Взгляд скользит в сторону.

На север.

К старым стенам.

Там — чернота.

Провал в ткани бытия. Ни огня. Ни факела патруля. Ни звука рожка. Слепое пятно обороны. Квартал, вычеркнутый из книги живых росчерком пера и куском угля.

Трущобы. Лабиринт узких, кривых улочек, где дома лепятся друг к другу, как гнилые зубы. Глина, солома, сухое дерево. И люди. Спящие люди. Вдова Елена.

Ожидание.

Не томительное, нервное ожидание игрока, поставившего последнюю монету. Нет. Спокойное, уверенное ожидание мастера, знающего законы физики. Если открыть шлюз — вода потечет. Если открыть клетку — зверь выйдет. Если убрать стражу — враг нападет.

Это не вероятность. Это неизбежность.

В кулаке правой руки зажат маленький предмет.

Сухой, хрупкий комочек.

Тот самый бутон розы с красной прожилкой. Срезанный утром. Сожженный в жаровне. Обугленный труп цветка.

Символ.

Метафора, ставшая реальностью.

Внизу, в северной черноте, движение.

Едва уловимое. Как рябь на черной воде.

Тени отделяются от крепостной стены. Не одна. Десятки.

Мамлюки.

Они не крадутся. Они текут. Бесшумно, быстро, смертоносно. Волки, почуявшие открытый загон. Пролом в стене, о котором любезно сообщил пленник, пропустил их внутрь.

Никто не кричит «Стой!». Никто не бьет в набат. Стражи нет.

Путь чист.

Вспышка.

Маленькая, рыжая точка рождается в глубине лабиринта.

Не случайная искра. Факел.

Огонь падает на крышу. Солома, высушенная солнцем пустыни, вспыхивает мгновенно, с жадным гулом.

Рядом — вторая вспышка. Третья.

Огненная змея ползет по крышам.

Ветер подхватывает игру. Раздувает пламя, швыряет снопы искр на соседние лачуги.

Чернота ночи разрывается кровавым заревом.

Тишина умирает.

Крик.

Первый крик. Женский. Пронзительный. Полный животного, запредельного ужаса.

Не молитва. Не просьба. Вопль плоти, осознавшей неизбежность конца.

За ним — второй. Мужской хрип. Детский плач.

Лязг стали.

Звон разбитой посуды. Треск горящего дерева.

Симфония резни.

Епископ смотрит.

Лицо не меняется. Маска скорби и благочестия приклеилась намертво. Но глаза…

В водянистых, блеклых глазах пляшут отражения пожара.

Маленькие пляшущие дьяволята.

Зрачки расширяются. Не от ужаса. От глубокого, извращенного удовлетворения.

Теория подтверждена практикой.

Сад пропалывается. Огнем и мечом.

Где-то там, в этом огненном аду, сейчас мечется душа Виктора. Его «якорь». Его слабость.

Елена.

Она горит. Или уже мертва.

Боль, которая родится из этого пепла, будет страшнее любой пытки. Эта боль должна сломать человека и выпустить демона.

Пальцы правой руки разжимаются.

Медленно.

На ладони — горстка черного пепла. Все, что осталось от розы.

Епископ протягивает руку над перилами.

Порыв ветра подхватывает прах.

Уносит его туда. На север. В сторону пожара.

Погребальный салют. Черный снег над горящим городом.

— Ignis sanat, — шепот губ, сухой, как шелест пергамента. — Огонь исцеляет.

Губы трогает легкая улыбка.

Эксперимент вошел в необратимую фазу.

Завтра Виктор проснется в мире, где нет любви. Только пепел. И тогда Церковь увидит, кто он на самом деле.

Разворот.

Шелест дорогой ткани.

Спина к огню. Спина к крикам, которые становятся все громче, сливаясь в единый вой обреченных.

Епископ шагает в прохладу и тишину своей кельи.

Двери балкона закрываются плотно, отсекая звуки ада.

Здесь, внутри, по-прежнему пахнет ладаном и розами.

Чистота.

Порядок.

Сон праведника будет крепким.

Утро в Акре не наступало плавно. Солнце просто выпрыгивало из-за восточных холмов, как убийца из подворотни, и сразу било наотмашь. Мгновенный переход от серой предрассветной прохлады к душному, липкому зною. Камни крепостных стен, остывшие за ночь, начинали куриться паром.

Двор цитадели гудел. Но не боевой тревогой, как несколько часов назад. Гудение было ленивым, бытовым, с нотками раздражения и похмелья. Ночная тревога оказалась ложной. Разведчики, поднявшие панику из-за теней в дюнах, теперь сидели на гауптвахте, ожидая плетей. Мамлюков не было. Саладин не пришел.

Страх, сжимавший горло гарнизона ночью, к рассвету превратился в злость. Никто не выспался. Рыцари зевали, гремя железом, слуги, спотыкаясь, таскали воду и овес.

В центре двора, среди всей этой суеты, возвышался Ричард.

Король Англии был в седле. Огромный вороной жеребец, подарок сицилийского правителя, плясал под седоком, высекая копытами искры из брусчатки. Животное чувствовало настроение хозяина. Ричард был в бешенстве. Но не от страха — от скуки.