Но предательство кого? Своих?

Взгляд пленника поднялся к лицу Епископа.

Встреча глаз.

Черная бездна ненависти против водянистой, холодной пустоты.

В глазах Епископа не было ничего. Ни заговора, ни дружбы, ни даже человеческого признания существования пленника. Только ледяная функциональность.

Так смотрят на топор, проверяя заточку. Так смотрят на фитиль, поднося к нему огонь.

Ты — инструмент. Тебе не нужно понимать «почему». Тебе нужно знать «где» и «когда».

Епископ выпрямился.

Отряхнул пальцы от угольной пыли. Достал белоснежный платок, тщательно вытер кожу, словно касание угля было большим грехом, чем предательство города.

Затем рука снова нырнула в складки широкого рукава.

На свет появился предмет.

Маленький. Металлический. Тускло блестящий.

Ключ.

Простой, грубый железный ключ. Не от сокровищницы. Не от рая.

От кандалов.

Епископ не подошел к пленнику. Не стал освобождать его сам. Не марать же руки о грязное, потное тело неверного.

Он просто разжал пальцы над столом.

Прямо в центр нарисованного круга на карте.

Дзынь.

Звук падения металла о дерево.

Короткий. Сухой. Оглушительный.

Ключ лежал на пергаменте, как обещание. Как приглашение на казнь.

Разворот.

Шелест сутаны.

Епископ двинулся к выходу. Спокойно, размеренно, не оглядываясь.

Фонарь остался у входа, отбрасывая длинную тень прелата, которая накрыла пленника, а затем исчезла.

Дверь камеры осталась открытой.

Широко распахнутой в черный зев коридора.

Ни стражи. Ни звуков.

Путь свободен.

Мамлюк смотрел в спину уходящему.

Губы, разбитые в кровь, дрогнули. Медленно, болезненно растянулись в улыбку. Страшную, хищную улыбку волка, который увидел открытую дверцу клетки и беззащитное горло овцы сразу за порогом.

Он не знал имени этого жреца. Не знал его мотивов.

Ему было плевать.

Аллах велик. И пути Его неисповедимы. Если Он решил покарать гяуров руками их же собственного безумца — да будет так.

Руки в кандалах потянулись к столу.

Звон цепей.

Пальцы, скрюченные, с вырванными ногтями, накрыли ключ.

Холодный металл обжег кожу надеждой.

Щелчок замка на запястьях прозвучал как выстрел стартового пистолета.

Оковы упали.

Зверь был свободен.

Карта осталась на столе. Взгляд жадно впился в маршрут.

Северная стена. Трущобы.

Дыра в обороне.

Если он выберется — а он выберется, он тень, он дым — он вернется. Не один.

Он приведет братьев.

Этой ночью Акра умоется кровью.

Наверху, на винтовой лестнице, Епископ поднимался к свету.

Шаг за шагом.

Он слышал этот тихий звон внизу. Слышал шорох освобожденного тела.

Улыбки на его лице не было. Лицо оставалось скорбной маской благочестия.

Но в душе царило глубокое, холодное удовлетворение.

Якорь будет уничтожен.

Сердце будет вырвано.

Поле для эксперимента готово.

— Providentia, — прошептал он в темноту лестничного пролета. — Да свершится воля Твоя руками нечестивых.

Дверь наверху открылась, впуская его в мир живых, оставив за спиной запущенный механизм смерти.

Кабинет начальника городской стражи Акры.

Башня у Восточных ворот.

Здесь пахло не войной, а ее изнанкой: скисшим вином, дешевым салом, пыльными свитками и мужским потом. Комната напоминала склад, в который ударила молния. На стенах — трофейные щиты вперемешку с графиками дежурств. На полу — горы оружия, требующего починки. Стол, массивный, дубовый, завален пергаментами так, что не видно дерева.

Сэр Гийом де Монфор.

Тучный, красный от жары и натуги рыцарь. Кольчуга расстегнута на шее, открывая волосатую грудь. Лоб блестит от пота.

Он ненавидел эту работу. Ненавидел считать. Ненавидел кроить скудный бюджет гарнизона, пытаясь заткнуть дыры в обороне тряпками и молитвами.

Перо в толстых, похожих на сардельки пальцах скрипело, брызгая кляксами.

— Два патруля на рынок… Один к порту… А на стены кого? Калек? — бормотание под нос, перемежаемое глотками из оловянного кувшина.

Дверь отворилась.

Без стука. Без скрипа. Словно сквозняк толкнул створку.

В комнату вошла Тишина.

Белая, стерильная, пахнущая ладаном и холодом.

Гийом поднял голову. Подслеповатые глазки моргнули.

Перо выпало из пальцев, покатилось по столу, оставляя черную дорожку на отчете о фураже.

— Ваше… Ваше Преосвященство⁈

Рыцарь попытался вскочить. Стул с грохотом отъехал назад. Ножны меча зацепились за ножку стола. Грохот. Неуклюжее тело качнулось, едва не опрокинув чернильницу.

Появление Епископа в караульном помещении — событие из ряда вон выходящее. Словно ангел смерти зашел в кабак.

Епископ не шелохнулся. Стоял в дверях, прямой, строгий, возвышаясь над хаосом, как маяк над помойкой. Взгляд скользнул по бардаку, по красному лицу Гийома, по пятну вина на рубахе.

— Мир вам, сэр Гийом.

Голос тихий, бархатный, но от него по спине побежали мурашки.

— Простите… Не ждали… Тут… Дела… — Гийом суетливо пытался застегнуть ворот, вытирая потные ладони о штаны. — Чем обязан? Беда? Бунт?

Епископ прошел вглубь комнаты. Осторожно, чтобы подол сутаны не коснулся грязного пола. Остановился у окна, выходящего на ночной город.

— Беда, сын мой. Но не та, что видна глазу. Беда духовная.

Гийом выдохнул. Духовная — это к капелланам. Это не требует мечей.

— Исповедь? Пожертвование?

— Видение.

Слово упало в душный воздух комнаты тяжелым камнем.

Гийом замер. В эти времена с видениями не шутили. Особенно если о них говорит правая рука Папы.

Епископ повернулся. Лицо в тени капюшона казалось высеченным из мрамора.

— Господь открыл мне глаза во время вечерней молитвы. Я видел тени. Черные, змеиные тени, ползущие к сердцу Акры. К главному Собору.

Рука в белой перчатке поднялась, указывая в сторону храма.

— Враг не спит, сэр Гийом. Неверные хотят не наших жизней. Они хотят осквернить Святыни. Частицу Креста. Мощи апостолов. Они хотят украсть нашу Благодать перед решающим походом.

Гийом нахмурился. Почесал затылок, где под шрамом зудела кожа.

— Собор охраняется, святой отец. Пост номер один. Десять копий. Рыцари Храма. Мышь не проскочит.

— Мышь — нет. Демон — да.

Епископ шагнул ближе. Навис над столом. Запах ладана перебил запах вина.

— Видение было ясным. Тени пройдут сквозь стены. Десяти копий мало. Нужно тридцать. Пятьдесят. Нужно создать живой щит вокруг Дома Господня. Сегодня ночью. Сейчас.

Начальник стражи заморгал. Включился внутренний счетовод.

Пятьдесят копий?

— Ваше Преосвященство… Это невозможно. У меня нет резерва. Люди на стенах, в порту, на складах. Чтобы дать вам пятьдесят человек, мне придется снять посты. Оголить периметр.

Гийом ткнул пальцем в карту на стене.

— Северный сектор. Старая стена. Трущобы. Там и так дыры, только патрули и спасают. Если я сниму людей оттуда… Город будет открыт.

Епископ посмотрел на карту. На тот самый сектор, который он сам полчаса назад обвел углем в подземелье.

Улыбка — тонкая, едва заметная — тронула губы.

— Трущобы… — слово прозвучало с бесконечным презрением. — Камни, глина и грязь. Кто живет там, сэр Гийом?

— Беженцы. Нищие. Маркитантки. Сброд, простите за прямоту.

— Сброд. Грешники. Блудницы. Те, кто паразитирует на теле святого воинства.

Епископ оперся руками о стол. Лицо приблизилось к лицу рыцаря.

— Скажи мне, воин Христа. Что важнее на весах Господних? Спасти тысячу грязных душ, погрязших в пороке, или спасти одну Святыню, которая дарует нам победу в войне?

Гийом заколебался.

Логика солдата кричала: нельзя оголять стены. Враг зайдет, вырежет окраины, подожжет город.

Логика верующего шептала: Епископ говорит голосом Бога. Если не послушаешь — проклянут.

— Но если прорыв… — слабый голос. — Если они ударят через север? Пожар… Жертвы…