— Если это его сердце, — сказал Епископ пустоте, — мы вырвем его. И посмотрим, останется ли что-то в груди, кроме пустоты.

Садовник нашел корень сорняка.

Осталось только потянуть.

Здесь время умирало, задушенное тяжестью камня. Солнечный свет, звуки города, крики чаек, звон колоколов — все оставалось наверху, за толщей десяти локтей известняка и гранита. Внизу существовал иной мир. Мир, сотканный из мрака, сырости и запаха, который невозможно выветрить или смыть.

Запах мокрой извести, смешанной с застарелой мочой, гнилой соломой и человеческим страхом. Он был густым, почти осязаемым. Липкая, жирная субстанция, оседающая на коже, забивающаяся в ноздри, пропитывающая ткань одежды мгновенно и навсегда. Воздух стоял неподвижно, тяжелый, спертый, бедный кислородом, но богатый миазмами разложения.

Винтовая лестница уходила в чрево крепости узкой спиралью. Ступени, выщербленные веками, покрытые скользким налетом плесени и слизи. Стены, сочащиеся влагой, блестели в неверном свете редких факелов, словно покрытые потом больного гиганта. Каждая капля, срывающаяся со свода, звучала в тишине как удар молота.

Кап.

Кап.

Метроном безумия.

Сверху послышались шаги.

Не шарканье стражи, не звон латных сапог. Мягкий, едва слышный шелест дорогой кожи по камню.

В проеме лестницы появился свет. Не чадящий, рыжий огонь смоляного факела, а чистый, ровный свет масляного фонаря, несомого перед идущим.

Белое пятно начало спуск.

Епископ спускался в ад.

Одежды прелата — безупречно белая сутана, вышитая серебром стола, тяжелый наперсный крест — казались здесь кощунством. Или вызовом. Белизна резала глаз, привыкший к серости и черноте. Ткань, привезенная из далекой Фландрии, стоила больше, чем жизнь любого из обитателей этих казематов.

Рука, унизанная перстнями с рубинами и сапфирами, брезгливо подбирала подол, не давая святому облачению коснуться грязных ступеней. Лицо — застывшая маска отвращения и сосредоточенности. Нос морщился от зловония, но губы были сжаты в твердую линию.

Садовник не должен бояться навоза. Навоз нужен розам. Чтобы получить цвет, нужно замарать руки или хотя бы подошвы.

Внизу, в конце коридора, у тяжелой дубовой двери, окованной ржавым железом, дремал страж.

Грузный детина в кожаном фартуке поверх кольчуги. Тюремщик. Существо, сросшееся с этим подземельем, впитавшее его мрак. Лицо, заросшее грязной бородой, глазки-бусинки, руки мясника.

Услышав шаги, страж вздрогнул. Подскочил, роняя табурет. Ключи на поясе звякнули тревожной дробью.

Увидев гостя, тюремщик побледнел под слоем копоти. Глаза округлились. Визит Епископа в пыточную — событие неслыханное. Обычно сюда спускаются палачи или безмолвные братья, чтобы забрать труп.

— Ваше… Ваше Преосвященство! — голос стража хрипел, сорванный сыростью и пьянством. Коленопреклонение вышло неуклюжим, суетливым. Грязный лоб коснулся пола. — Не ждали… Не прибрано… Смрад…

Взгляд водянистых глаз Епископа скользнул по фигуре тюремщика, как по предмету мебели.

— Встать.

Тихий голос, но в акустике подземелья он прозвучал громче крика. Власть, не требующая повышения тона.

Страж вскочил, вытирая потные ладони о фартук.

— Открой третью камеру. Мамлюк. Разведчик.

— Зверь, Ваше Преосвященство! — затараторил тюремщик, пытаясь выслужиться. — Дикий. Три дня без воды, а все рычит. Кусается. Вчера брату Мартину палец чуть не отхватил, когда тот воду менял. Опасно…

Рука в белом рукаве поднялась, прерывая поток слов.

Жест короткий, рубящий.

— Открой. И уйди.

— Уйти? Но… Охрана… Если он кинется…

Взгляд Епископа стал тяжелым, физически давящим.

— Господь — щит мой. А твое присутствие оскверняет тишину, необходимую для спасения души. Вон. Наверх. И чтобы ни одна живая душа не спускалась, пока я не позову.

Приказ был абсолютным. Спорить с человеком, который говорит голосом Церкви, здесь, в Акре, было равносильно самоубийству.

Тюремщик судорожно закивал. Дрожащими руками выбрал из связки большой, изъеденный ржавчиной ключ.

Лязг металла в замке. Скрежет засова, который не смазывали годами. Тяжелая дверь подалась со стоном петель.

— Оставь открытой.

Страж попятился, кланяясь, и растворился в темноте коридора, топая сапогами по лестнице. Звук шагов затих.

Тишина.

Только капель. И тяжелое, хриплое дыхание из темноты камеры.

Епископ шагнул через порог.

Внутри царил мрак. Единственный источник света — узкая щель под потолком, выходящая в колодец двора, но сейчас там была ночь. Свет фонаря, оставленного Епископом у входа, выхватывал из темноты лишь фрагменты.

Куча гнилой соломы в углу.

Ведро с нечистотами.

Грубый деревянный стол, вросший в земляной пол.

И человек.

Мамлюк не лежал. Сидел, прислонившись спиной к влажной кладке стены.

Груда мышц, смуглой кожи и боли.

Разведчик. Элита армии Саладина. Три дня «допроса с пристрастием» превратили его тело в карту страданий. Лицо — сплошной отек, губы разбиты в кровяное месиво, левый глаз заплыл. На груди и плечах — полосы от плети, ожоги от каленого железа.

Руки и ноги скованы тяжелыми кандалами. Цепи короткие, прикованные к кольцу в стене, не дающие ни встать в полный рост, ни лечь нормально.

Но он был жив. И не сломлен.

Черный глаз, единственный, который мог видеть, горел в темноте угольком ненависти. Зверь в капкане. Раненый, загнанный, но готовый вцепиться в глотку при первой возможности.

Епископ остановился в центре камеры.

Белая фигура посреди грязи. Контраст был почти болезненным.

Мамлюк напрягся. Цепи звякнули. Мышцы под слоем грязи и крови натянулись струнами. Он ждал. Палача? Священника с крестом, который будет требовать отречения от Пророка?

Тишина затягивалась.

Гость не произносил молитв. Не грозил геенной. Не доставал клещи.

Епископ подошел к столу.

Поставил на него маленький, изящный ларец из слоновой кости, который принес с собой в широком рукаве.

Медленно, демонстративно открыл крышку.

Достал свиток пергамента.

Развернул его на шершавой, грязной поверхности стола. Придавил края ларцом и каменной кружкой, чтобы не свернулся.

Шорох пергамента прозвучал громко.

Мамлюк вытянул шею. Инстинкт разведчика, вбитый годами тренировок, сработал быстрее ненависти. Глаз сфокусировался на рисунке.

Это была не молитва. Не приговор.

Это была карта.

План городских стен Акры.

Подробный. Точный. Военный.

Чернила четкие, линии уверенные. Башни, ворота, переходы, казармы.

Епископ склонился над столом. Его профиль, острый, хищный, освещался косым лучом из коридора.

Рука, белая, холеная, с перстнем-печаткой, легла на карту.

Длинный, ухоженный ноготь скользнул по линии северной стены.

Остановка.

Старая кладка. Район трущоб. Лабиринт полуразрушенных домов, примыкающих к крепостному валу. Место, где живут нищие, беженцы и крысы. Место, где живет вдова Елена.

Свободной рукой Епископ извлек из складок сутаны кусочек угля.

Черный, пачкающий пальцы грифель.

Движение быстрое, резкое.

Жирный черный круг вокруг квартала трущоб.

Рядом — символ. Понятный любому воину, любому командиру.

Песочные часы.

И полумесяц.

Ночь. Время.

Затем ноготь переместился к обозначениям постов стражи в этом секторе.

Крест. Крест. Крест.

Перечеркнуто.

Уголь с хрустом прошелся по пергаменту, оставляя жирные, грязные следы.

Постов нет.

Стены пусты.

Ворота в этом секторе — не заперты.

Мамлюк подался вперед, натянув цепи до предела. Металл врезался в израненные запястья, но боль игнорировалась.

Взгляд прикован к карте.

Мозг разведчика лихорадочно обрабатывал информацию.

Зачем?

Почему этот франкский жрец показывает ему уязвимость своей крепости? Ловушка? Проверка? Попытка купить предательство?