Король отрывает ногу жареного гуся. Жир течет по его пальцам, унизанным перстнями. Он вгрызается в мясо с первобытной жадностью, смеется над шуткой сидящего рядом Ги де Лузиньяна, хлопает жену по руке (она вздрагивает).

Виктор смотрит на это сквозь полуприкрытые веки.

Ему не хочется есть. Зверь внутри сыт. Ему не хочется пить. Ему скучно.

Роскошь не вызывает зависти. Шелк рвется от удара ножа так же легко, как дерюга. Золотые кубки мнутся в кулаке. Бархат горит. Все это — декорации. Мишура, прикрывающая суть: эти люди — убийцы. Такие же, как он, только с лучшими портными.

Мимо проходит слуга с подносом. На блюде — гора засахаренных фруктов.

Слуга спотыкается. Вино на полу делает камни скользкими. Поднос кренится.

Рука Виктора выстреливает из статики.

Он ловит поднос за край. Фрукты даже не сдвинулись.

Слуга бледнеет, глядя на каменное лицо гиганта.

— С-спасибо, господин…

Виктор возвращается в исходное положение. Взгляд снова устремлен в пустоту. Слуга исчезает.

У соседней колонны, в тени гобелена, происходит движение.

Жан «Крыса».

Оруженосец просочился на пир. Не как гость, конечно. Как тень. Он одет в чью-то ливрею, великоватую в плечах, но достаточно чистую, чтобы не привлекать внимания стражи. В руках — кувшин. Он изображает виночерпия.

Жан работает.

Его глаза бегают по залу, сканируя столы. Недоеденный окорок. Забытый кубок. Серебряная ложка, упавшая в солому на полу.

Виктор наблюдает за ним краем глаза.

Жан приближается к столу наваррских рыцарей. Они пьяны, спорят о достоинствах местных лошадей. Один из них, толстый барон, размахивает куриной костью.

Жан подливает им вина. Его левая рука (та самая, с перебитыми пальцами, теперь туго забинтованная и спрятанная под длинным рукавом) прижата к телу. Правая действует ловко.

Взмах кувшином. Наклон.

В этот момент со стола исчезает золотая солонка. Массивная, в виде ладьи. Она просто растворяется в воздухе, скользнув в широкий рукав Жана.

Виртуозно.

Но барон замечает тень движения.

— Эй! — рык наваррца. — Ты! Стой! Где солонка?

Жан замирает. Делает невинное лицо.

— Мессир?

— Солонка! Она была здесь! Ты взял ее, крысеныш!

Барон хватает Жана за грудки. Трясет. Под ливреей звякает металл.

— Вор! Стража! Сюда!

Музыка смолкает в этом углу зала. Головы поворачиваются. Скандал на королевской свадьбе.

Стражники у дверей дергаются.

Но Виктор ближе.

Он отделяется от колонны. Два шага. Его тень накрывает стол, барона и Жана.

Барон поднимает голову. Видит гору в кольчуге. Видит лицо, лишенное эмоций, и глаза, в которых нет ничего человеческого.

Виктор кладет руку на плечо барона. Не сжимает. Просто кладет. Вес ладони — как могильная плита.

— Ошибка, — голос Виктора звучит тихо, но перекрывает шум пира в радиусе десяти метров. Бас, от которого вибрирует посуда.

— Что? — барон теряется. Хмель выветривается мгновенно.

— Он не брал. Упала.

Виктор носком сапога (незаметно для барона) поддевает край скатерти, свисающей до пола. Из складок ткани, куда Жан успел скинуть добычу секундой ранее, выкатывается солонка.

Золотая ладья звенит о камень.

— Вон, — указывает Виктор на пол.

Барон смотрит вниз. Краснеет. Его обвинение рассыпалось. Он выглядит глупо.

— А… да… Проклятое вино… Глаза застит…

Он отпускает Жана.

— Пшел вон, дурак! Подними!

Жан падает на колени, хватает солонку, ставит на стол. Кланяется, пятясь задом. В его глазах — ужас и восторг. Он исчезает в толпе слуг быстрее таракана.

Виктор возвращается к колонне.

Снова статика.

Ричард видел это.

Король, сидевший в тридцати метрах, наблюдал за сценой поверх своего кубка. Он не вмешался. Он лишь чуть прищурил серые глаза и усмехнулся в бороду. Ему нравилось, как его «цепной пес» решает проблемы. Без крови (пока), но эффективно.

Пир продолжается.

Час сменяется часом. Епископ Николай, который проводил венчание, уже спит лицом в салате. Беренгария ушла в свои покои, сопровождаемая стайкой фрейлин.

Зал превращается в кабак.

Рыцари блюют в углы. Кто-то мочится в камин. Кто-то заснул под столом. Собаки грызутся за кости.

Виктор стоит.

Ноги не устали. Спина прямая.

Ему думается о другом.

О Кипре. Остров взят. Исаак Комнин в цепях (серебряных, как обещал Ричард — король слово держит своеобразно). Казна захвачена. Флот пополнен.

Но это лишь прелюдия. Разминка.

Настоящая война там, за морем. Там, где небо черное от дыма.

В открытое окно врывается ветер. Он пахнет морем и гарью.

Виктор вдыхает этот запах. Он перебивает вонь духов и жареного мяса.

К нему подходит Роберт де Сабле. Великий Магистр Тамплиеров (будущий, пока еще просто приближенный). Он трезв. Его лицо, похожее на лик хищной птицы, серьезно.

— Ты не пьешь, солдат? — спрашивает Роберт, останавливаясь рядом.

— Жажда другая.

Де Сабле кивает. Понимает.

— Завтра грузимся. Акра в осаде уже два года. Наши гниют в траншеях. Король Филипп уже там, но он ничего не делает. Ждет Ричарда.

Рыцарь смотрит на булаву Виктора.

— Тяжелая штука. Для стен подойдет. Ты готов убивать во имя Христа?

Виктор смотрит на магистра.

— Я готов убивать. Имя не важно.

Де Сабле хмурится. Ответ слишком честный. Слишком еретический. Но сейчас не время для теологии.

— Хорошо. Христос примет любые руки, если они держат меч против неверных.

Магистр уходит.

Виктор остается один.

Пир умирает. Свечи догорают, чадя черным дымом. Тени сгущаются.

Жан прокрадывается обратно. Теперь он без ливреи, в своих лохмотьях, но с мешком за пазухой.

— Я принес тебе, — шепчет Крыса, протягивая сверток в салфетке. — Перепелка. И пирог с угрем. Еще теплые.

Виктор берет сверток.

Перепелка маленькая, жирная, сладкая. Он съедает ее целиком, с костями. Хруст.

— Спасибо.

— Ты спас меня, — Жан садится на пол у ног гиганта. — Опять. Этот барон… он бы отрубил мне руку.

— Ты идиот, Жан.

— Знаю. Но золото… оно так блестело.

Виктор смотрит на догорающий факел.

— Золото не спасет от стали. Запомни это.

В зале становится тихо. Храп сотен глоток заменяет музыку.

Виктор чувствует, как пол под ногами едва заметно дрожит. Это не землетрясение. Это море бьется о стены замка. Море, которое завтра понесет их дальше.

Роскошь пира вызывает у него отвращение. Эти люди едят, пьют, спят на шелках, думая, что они хозяева мира. Но они — просто мясо. Мясо, одетое в бархат.

Когда придет Азраил (как назвала его та торговка), бархат не поможет. Поможет только реакция. И сила.

Виктор надевает шлем.

Пора на смену караула. Ночь снаружи ждет. Ночь честнее дворца.

Он выходит из зала, ступая по разбросанным цветам и костям. Булава на поясе качается в такт шагам. Маятник смерти, отсчитывающий время до настоящей войны.

Кипр позади.

Впереди — Врата Ада.

Порт Фамагусты кипит, как муравейник, в который залили расплавленный свинец.

Отплытие.

Это слово звучит не как обещание путешествия. Оно звучит как приговор. Армия, расслабленная победами, вином и грабежом, снова загоняется в деревянные коробки кораблей. Сержанты срывают глотки. Плети гуляют по спинам, выбивая пыль и лень.

Жара стоит такая, что плавится смола в пазах палубы. Воздух дрожит, искажая горизонт. Но этот зной — ничто по сравнению с тем, что ждет впереди.

Виктор работает на погрузке.

Теперь его не ставят носить мешки с зерном. Теперь его ценят. Он грузит войну.

Осадные машины. Требушеты, баллисты, мангонели. Их разобрали на части. Гигантские бревна из ливанского кедра, окованные железом. Противовесы — свинцовые болванки весом в сотни фунтов. Лебедки, канаты толщиной с ногу.

Виктор берет брус — станину для камнемета. Четверо матросов пытались поднять ее и бросили, сорвав спины.