И тут раздался звук. Не гневный окрик. Не приказ страже.

Смех.

Тонкий, булькающий, переходящий в хрюканье смех.

Смеялся Император.

Исаак II Ангел трясся на троне, держась за живот. Виноград выпадал из его рук. Сцена унижения собственного придворного показалась ему самой смешной шуткой за весь вечер.

— О, Господи! — выдавил Басилевс сквозь слезы. — Взгляните на него! Он похож на свинью в яблоках!

Это послужило сигналом. Двор, чуткий к настроению владыки, взорвался хохотом. Смеялись все. Послы, еще минуту назад обсуждавшие границы, теперь тыкали пальцами. Дамы прикрывали рты веерами, скрывая злорадные улыбки. Даже слуги, жавшиеся к стенам, позволили себе робкие ухмылки.

Зеленый Шелк, пунцовый от стыда и ярости, барахтался в соусе, пытаясь встать. Но пол был скользким. Он снова упал, вызвав новый приступ хохота. Его честь была уничтожена. Его гордость растоптана. И кем? Собственной неуклюжестью.

Никто не посмотрел на гвардейца. Никто не заметил того микроскопического движения сапогом. Для всех это был несчастный случай. Перст Судьбы.

Виктор стоял неподвижно. Его лицо под шлемом не дрогнуло. Ни мускул не выдал внутреннего удовлетворения. Только в уголках глаз застыла холодная, злая ирония.

«Лизать, говоришь? — мысленно обратился он к барахтающемуся вельможе. — Ну вот и лижи теперь пол сам. Приятного аппетита».

Император, наконец отсмеявшись, махнул рукой.

— Уберите это… блюдо. Он портит мне аппетит.

Два дюжих нубийца подхватили опозоренного чиновника под руки и поволокли к выходу. Он что-то мычал, пытаясь отряхнуться, но выглядел жалко. Старый слуга, которого он ударил, уже исчез, растворился в тенях, унося свою маленькую, неожиданную победу.

Прием продолжался. Словно ничего не случилось. Музыканты снова заиграли, вино снова полилось рекой.

Но скука отступила. В воздухе запахло не только едой, но и хаосом. Маленьким, управляемым хаосом.

Наблюдать за тем, как быстро меняются маски, было забавно. Те самые люди, что пили с Зеленым Шелком, теперь громче всех смеялись над ним, стараясь угодить Императору. Стая шакалов.

Смена караула через час. Спина горела огнем, ноги гудели, но на душе стало чуть легче.

Взгляд скользнул по залу, отмечая новые детали.

Вон там, в тени колонны, стоял человек. Не придворный. Одет скромно, но ткань дорогая. Евнух. Он не смеялся. Он смотрел. И смотрел он не на клоуна в соусе. Он смотрел на гвардейца.

Его взгляд был цепким, изучающим. Он видел. Он понял.

Уголок рта под усами дернулся.

«Интересно, — подумалось спокойно. — Зритель. Значит, я не просто мебель. Значит, за мебелью тоже наблюдают».

Евнух чуть заметно кивнул и растворился в толпе, словно змея, скользнувшая в высокую траву.

Игра становилась сложнее. И это было хорошо. Сложные игры приносят большие выигрыши. Или быструю смерть. И то, и другое лучше, чем стоять здесь и считать мух на потолке.

Механический лев у трона снова зарычал, открывая пасть. Железо и позолота. Пустота внутри.

— Ррр, — беззвучно передразнили губы. — Я тоже умею кусаться, киска. И у меня зубы настоящие.

Час тянулся как патока. Но теперь в этой патоке появился привкус железа. Привкус крови, которая скоро прольется.

Февраль 1194 года. Внутренний двор казарм Варяжской стражи.

Ночь опустилась на Константинополь тяжелым, мокрым одеялом. Если днем город напоминал шлюху в дешевых румянах, то в темноте он превращался в старуху, прячущую язвы под вуалью тумана. Ветер с Босфора продирал до костей, неся с собой запах соли, гнилых водорослей и дыма от тысяч очагов, где люди пытались согреть свои никчемные жизни.

Внутренний двор казарм у ворот Святого Романа был пуст, если не считать пары крыс, деловито шуршащих в куче мусора у конюшен. Основная масса гвардейцев либо храпела на нарах, наполняя спальные помещения ароматами перегара и кишечных газов, либо просаживала жалование в борделях Галаты.

Тишина. Благословенная, звенящая тишина после целого дня, проведенного в гудящем улье дворца.

Сидеть на перевернутой бочке из-под солонины, прислонившись спиной к холодной каменной кладке стены, было высшим наслаждением. Парадный доспех — эта золоченая клетка весом в два пуда — наконец-то был снят и брошен в угол. Тело, освобожденное от тисков металла и кожи, дышало. Каждая пора на коже жадно впитывала ледяной воздух. Мышцы спины и шеи, забитые многочасовым стоянием в позе истукана, медленно отходили, напоминая о себе тупой, ноющей болью.

В руке покоилась глиняная кружка с вином. Не тем пойлом, что подавали в «Хромом Греке», а казенным, из офицерских запасов. Кислое, терпкое, отдающее дубовой бочкой и железом. Глоток обжигал горло, проваливался внутрь и растекался по жилам теплым ядом, смывая привкус дворцовой сладости и лжи.

Взгляд лениво следил за облаками, бегущими на фоне бледной, ущербной луны.

«Хорошая ночь для убийства, — мелькнула мысль, спокойная и будничная, как список покупок. — Темно, ветрено, стража мерзнет и смотрит не туда».

Но сегодня убивать никого не хотелось. Хотелось сидеть, пить и слушать, как город за стенами живет своей тайной, ночной жизнью. Где-то далеко пролаяла собака. Скрипнула телега ассенизатора. Прозвучал пьяный крик и тут же оборвался — видимо, кто-то нашел свой конец в подворотне. Обычная симфония мегаполиса.

Внезапно в эту симфонию вплелась чужеродная нота.

Запах.

Среди привычной вони конского навоза, сырости и мокрой шерсти просочилась тонкая, сладковатая струйка аромата. Розовое масло. Сандал. Мускус. Запах, который стоил дороже, чем жизнь любого солдата в этой казарме. Запах, которому здесь не место.

Инстинкты, дремавшие под парами вина, мгновенно проснулись. Рука, лежавшая на колене, незаметно скользнула к голенищу сапога, где жил верный засапожный нож. Тело не шелохнулось, поза осталась расслабленной, но внутри натянулась стальная пружина.

Шагов не было слышно. Гость умел ходить тихо. Или носил туфли на мягкой подошве, сшитые из кожи нерожденных ягнят.

Тень отделилась от стены у входа в арку. Сгусток мрака приобрел очертания человеческой фигуры. Невысокий, плотный, закутанный в темный плащ с глубоким капюшоном.

— Не спится, варяг? — голос был мягким, вкрадчивым, лишенным мужской грубости, но и женской звонкости. Голос существа, застрявшего между мирами.

Евнух. Тот самый, из тронного зала. Наблюдатель.

Пружина внутри чуть ослабла, но нож остался под рукой. С этими придворными кастратами нужно держать ухо востро. У них нет яиц, зато яда хватит на десятерых кобр.

— Совесть мучает, — ответ прозвучал хрипло, с насмешкой. — Вспоминаю грехи молодости. А ты что забыл в казармах, святой человек? Ищешь крепкой мужской любви? Ошибся дверью, конюшня дальше.

Фигура хихикнула. Звук был сухим, как шорох песка.

— Остроумие — редкий дар для наемника. Обычно вы умеете только рыгать и махать топором.

Евнух подошел ближе, вступая в круг тусклого света, падавшего от единственного факела над дверью караулки. Капюшон чуть сдвинулся, открывая лицо. Гладкое, пухлое, лишенное возраста. Глаза — темные маслины, в которых плескался ум и холодный расчет.

— Я видел твой… танец сегодня, — произнес гость, останавливаясь в трех шагах. Безопасная дистанция. Он знал правила. — В тронном зале. Очень изящное падение господина Враны. Исключительно… своевременное.

— Понятия не имею, о чем ты. Пол был скользким. Вельможа был пьян. Гравитация, друг мой, бессердечная сука.

— Разумеется, — евнух улыбнулся одними губами. — Гравитация. И, возможно, немного помощи от носка казенного сапога. Но я здесь не для того, чтобы обвинять. Я здесь, чтобы восхититься. Большинство твоих сослуживцев просто стояли бы и смотрели. Или, что хуже, попытались бы вмешаться открыто. Ты же… создал хаос, не пошевелив и пальцем. Это талант.

— Таланты нынче дешевы. Ближе к делу, скопец. У меня вино стынет.