Он видел яблоню. Зеленую, цветущую, растущую среди руин.

И он знал, что будет поливать ее, пока хватит сил.

Утро пришло в руины не звуком трубы, а пением птицы. Маленькая, серая пичуга сидела на краю новой крыши и чистила перья, приветствуя солнце. Свет просачивался сквозь щели между досками, рисуя на земляном полу полосы золотой пыли.

Виктор открыл глаза.

Первое ощущение — тишина. В ушах больше не звенело, грохот битвы остался во вчерашнем дне.

Второе ощущение — тело. Оно было жестким, словно сбитым из дерева, но целым. Реактор внутри перешел в режим ожидания, успокоившись после ночного пика. Шрамы на спине тянуло, кожа на руках зудела, но глубокая, костная боль ушла.

Он лежал под овечьей шкурой один. Место рядом было пустым, но еще хранило тепло.

Виктор сел. Хруст позвонков прозвучал громко в замкнутом пространстве.

Он осмотрел себя. Рубаха и штаны, высохшие на нем, стояли колом от соли и запекшейся крови. Нужно постирать. Или сжечь.

Он встал, пригнувшись под низкой балкой. Подошел к двери.

Тяжелый дубовый засов сдвинулся с мягким стуком. Петли, смазанные салом, не скрипнули.

Дверь открылась.

Свет ударил в глаза. Яркий, чистый утренний свет.

Воздух пах не гарью, а росой и нагретым камнем. Ветер с моря унес дым пожарищ на восток, в пустыню.

Елена была у источника.

Она стояла по колено в воде, подоткнув подол платья. Стирала.

Не его одежду. Бинты. Длинные полосы ткани, которые она кипятила в котле с золой, а теперь полоскала в проточной воде.

Работа прачки не знает выходных.

Виктор вышел из тени навеса.

Она услышала шаги. Обернулась.

Лицо усталое, под глазами тени, но взгляд ясный.

— Проснулся, — констатация факта. Без улыбки, но с теплом.

— Долго спал?

— Солнце уже высоко.

Она выжала полосу ткани, сильными движениями скручивая жгут.

— Как спина?

Виктор пошевелил плечами.

— Держит.

— Еда в горшке. Остатки. Поешь перед уходом.

Она знала. Знала, что он уйдет. Мир внизу, за дымовой завесой, требовал своего героя. Или своего раба.

Виктор подошел к источнику. Опустился на колени. Зачерпнул воду ладонями, умылся.

Соль смывалась плохо. Она въелась в поры, стала частью кожи.

— Я вернусь вечером, — сказал он, вытирая лицо подолом рубахи.

— Если отпустят.

— Я не спрашиваю разрешения.

— У войны свои планы, Виктор. Акра взята, но не успокоена. Там сейчас… грязно.

Виктор знал, что там. Он видел падение городов сотни раз. Три дня на разграбление. Три дня, когда закон молчит, а говорят только жадность и похоть.

— Я найду своих. И вернусь.

— Найди обувь. Твои сапоги остались на берегу?

— Да. Иду босиком.

— Возьми это.

Она указала на камень, где лежали сандалии. Грубые, из сыромятной кожи, на деревянной подошве.

— Отца, — пояснила она. — Тебе будут малы, но лучше, чем резать ноги о колючки.

Виктор примерил. Пятка свисала, ремни врезались в подъем, но идти можно.

— Спасибо.

Он вернулся в погреб, быстро доел холодный бульон. Вкус жизни.

Взял фальшион. Меч лежал у входа, очищенный от крови, смазанный маслом. Она позаботилась и об оружии.

Женщина, которая стирает бинты и чистит мечи. Идеальная пара для солдата.

— Я пойду, — сказал он, выходя.

Елена не оторвалась от стирки.

— Иди с Богом. И… не испачкайся снова. Хотя бы внутри.

Путь вниз был легким. Тело, отдохнувшее и накормленное, работало без сбоев. Сандалии стучали по камням.

Чем ниже он спускался, тем гуще становился воздух. Запах гари вернулся. К нему примешивался сладковатый дух разложения. Сотни трупов, лежащих на солнцепеке, начинали «говорить».

Акра встретила его открытыми воротами. Створки были сорваны с петель, лежали в пыли, истоптанные тысячами ног.

Город кричал.

Это был не крик боли, а вой безумия. Победители праздновали.

Улицы были завалены мусором: разбитая мебель, разорванные ткани, черепки посуды. Солдаты тащили узлы с добычей. Рыцари ехали верхом, не глядя под копыта, давя мертвых и живых.

Виктор шел сквозь толпу как ледокол.

Его вид — огромный, в рванье, с чужим мечом и в сандалиях на босу ногу — заставлял людей расступаться. В его глазах было что-то такое, что отбивало желание задираться.

Он видел сцены, от которых обычный человек отвернулся бы.

Группа пьяных арбалетчиков выбивала дверь в богатый дом. Женские крики из окна. Смех.

Монах, тащущий золотой подсвечник, спрятанный под рясой.

Собаки, грызущие руку трупа в канаве.

Виктор не вмешивался. Он не был полицией нравов. Он был частью этой силы, разрушившей порядок. Он открыл ворота для этого хаоса.

Зверь внутри смотрел на это равнодушно. Это природа. Стая делит добычу.

Человек внутри чувствовал тошноту.

Запах руты в воротнике выветрился, забитый вонью пожара.

Он искал знаки своего полка. Второй пехотный.

Нашел их у бывших казарм мамлюков.

Здесь было относительно тихо. Солдаты, выжившие в мясорубке, были слишком уставшими для грабежа. Они просто лежали в тени, пили вино и перевязывали раны.

Жан сидел на ступеньках казармы. Живой. Целый.

Парень изменился. В нем исчезла суетливость грызуна. Он сидел неподвижно, глядя на свои руки. Рядом лежала куча барахла: шелковый халат, серебряный кувшин, какие-то монеты.

Увидев Виктора, он не вскочил. Медленно поднял голову.

В глазах Жана застыла пустота. Взгляд человека, который убил и понял, что это легко.

— Вернулся, — голос Жана был хриплым. — Я думал, ты ушел. Насовсем.

— Я обещал.

Виктор сел рядом на ступеньку. Дерево скрипнуло.

— Где Бертран?

— В лазарете. Госпитальеры заняли мечеть. Режут там.

— Ногу?

— Сказали, попытаются спасти. Но кость раздроблена.

Жан пнул ногой серебряный кувшин. Тот покатился со звоном.

— Это твое. Твоя доля. Я собрал, пока остальные дрались за золото эмира.

— Мне не нужно.

— Бери! — вдруг выкрикнул Жан. — Это плата! За страх! За кишки! За то ухо, которое я выплюнул! Бери, черт тебя дери!

Истерика. Запоздалая реакция.

Виктор положил руку ему на шею. Сдавил слегка. Болевой прием, отрезвляющий лучше пощечины.

— Тихо. Дыши.

Жан всхлипнул, обмяк.

— Я убил его, Виктор… Огромного черного… Я чувствовал, как нож входит в мясо. Как в масло. И мне… мне понравилось. Я больной?

— Ты выживший. Вкус крови пьянит. Это пройдет. Или останется. Тогда станешь солдатом.

— Я не хочу быть солдатом. Я хочу домой. Пасти гусей.

— Гуси подождут. Сейчас ты здесь.

Виктор взял кувшин. Смял горлышко пальцами, как глину.

— Оставь себе. Купишь гусей. Или свободу.

Он встал.

— Я к Бертрану.

— Я с тобой.

Они пошли к мечети.

Здание из белого камня с высоким минаретом теперь служило домом скорби. Внутри, в прохладном полумраке, рядами лежали раненые. Стоны отражались от купола, создавая жуткую симфонию.

Госпитальеры в черных плащах с белыми крестами сновали между рядами. Запах уксуса, гноя и ладана.

Бертран лежал у стены. Нога была в лубках, замотана тряпками, пропитанными кровью. Лицо сержанта осунулось, нос заострился. Лихорадка уже началась.

Он открыл глаза, когда тень Виктора упала на него.

— Явился… — слабая ухмылка. — Дезертир. Герой. Утопленник.

— Живой, — поправил Виктор.

— Это временно.

Бертран попытался пошевелиться, скривился от боли.

— Лекарь сказал, кость срастется. Если заражения не будет. Но воевать я больше не смогу. Хромой сержант — плохой пример для строя.

— Будешь учить новобранцев. Орать ты умеешь сидя.

Бертран рассмеялся, переходя в кашель.

— Твоя правда… Слушай, Крид. Я написал рапорт. О прорыве. О воротах. Тебя представят к награде. Может, даже рыцарство дадут. Если король будет в духе.

— Мне не нужно рыцарство.