Виктор схватил Доминика за шиворот. Поднял, как щенка.

— Ты хотел очищения, брат? — голос звучал ласково, смертельно ласково. — Ты хотел крещения? Получай.

Рывок.

Голова Инквизитора погрузилась в лохань.

Бульк.

Доминик задергался. Его руки скребли по полу, пытаясь найти опору. Он пытался кричать, но рот наполнился зловонной жижей. Помои заливали нос, глаза, уши.

Виктор держал крепко. Он не топил насмерть. Он давал прочувствовать. Секунда. Пять. Десять.

Достаточно.

Рывок вверх.

Доминик жадно хватал воздух, кашляя и отплевываясь. С его лица стекала грязь, на голове висела кожура от лимона. Он выглядел жалко. Униженно. Раздавленно.

— Вот теперь ты похож на настоящего христианина, — усмехнулся Виктор. — Смиренного и грязного.

Он отпустил Инквизитора, и тот мешком рухнул на пол, в собственную рвоту.

На кровати Кардинал Раньери наконец отключился, переусердствовав в своих попытках. Он лежал полуголый, его сутана была задрана, открывая бледные, рыхлые ноги и грязное белье. Рядом валялась Мара, поправляя прическу и сплевывая на пол.

— Свинья, — констатировала она.

Сцена была завершена. Картина маслом: «Падение Рима».

— Уходим, — скомандовал Виктор бандитам. — Оставьте их. Пусть проспятся.

— А девки? — спросил Щербатый, глядя на Луцию.

— Девок не трогать. Они свидетели. Они расскажут страже, как святые отцы перепились, устроили оргию и подрались из-за денег.

Бандиты загоготали и ринулись к выходу, унося золото.

Виктор задержался на секунду.

Он подошел к лежащему на полу свитку «Евангелия Иуды». Поднял его. Пергамент был залит вином и затоптан сапогами. Бесценная реликвия превратилась в мусор.

— Врага надо знать в лицо, Раньери, — процитировал он слова Кардинала, бросая свиток ему на грудь. — Теперь ты знаешь.

Взгляд на Доминика. Инквизитор был в сознании, но его разум плавал в тумане. Он смотрел на Виктора с животным ужасом. Он запомнит это. Запомнит этот запах, этот вкус помоев во рту и эти глаза. Но кто ему поверит? Пьяный бред опозоренного фанатика.

— Сладких снов, святоша. Завтра будет тяжелое утро.

Виктор развернулся и вышел в переулок.

Свежий ночной воздух ударил в лицо. Дождь кончился. Небо очистилось, и звезды смотрели вниз с холодным безразличием.

Он глубоко вдохнул, очищая легкие от смрада борделя.

Руки не дрожали. Совесть молчала. Это была не просто месть. Это была хирургия. Гнойник вскрыт. Теперь он должен вытечь, пачкая все вокруг.

Где-то вдалеке послышался свисток ночного дозора. Мадам, умная женщина, уже послала кого-то за стражей. Скоро здесь будет людно. Скоро весь город узнает, как отдыхают посланники Папы.

Виктор натянул капюшон и быстрой, уверенной походкой направился в сторону казарм. Ему нужно было успеть вернуться до рассвета, смыть грим и занять свое место в строю.

Самое сложное позади. Осталось только наблюдать, как рушится карточный домик чужого величия.

И, черт возьми, это было приятное зрелище.

18 марта 1194 года. Рыночная площадь Меса, Константинополь.

Утро ударило по городу как похмелье — резко, ярко и безжалостно. Солнце, выкатившееся из-за Босфора, не грело, а слепило, словно прожектор следователя, направленный в лицо преступнику. Оно высвечивало каждую трещину на мостовой, каждую кучу мусора и каждое, даже самое мелкое пятно на репутации.

Константинополь не спал. Он гудел.

Обычно в этот час на Месе — главной артерии города — слышны лишь крики торговцев, расхваливающих рыбу, да ругань погонщиков мулов. Но сегодня воздух вибрировал от другого звука.

Смех.

Злой, лающий, злорадный смех толпы. Он перекатывался от лавки к лавке, от таверны к церкви, набирая силу, как снежный ком, пущенный с горы.

Стоять в карауле у перекрестка, опираясь на алебарду, было скучно, но познавательно. Парадный шлем снова давил на виски, но под ним губы кривила едва заметная ухмылка.

Слухи в этом городе быстрее чумы.

— … и говорят, он был голый! Совсем! Только крест на пузе болтался! — вещал толстый мясник, размахивая тесаком перед носом у покупательницы.

— Да брешешь ты! — ахала та, прижимая руки к груди. — Кардинал? В Зевгме?

— Истинный крест! Мой зять в страже служит, он их выносил. Говорит, от них несло как из винной бочки. А тот, черный, инквизитор который… он вообще в лохани с помоями плавал! Головой вниз!

Толпа вокруг загоготала.

— Крещение в помоях! Новая литургия!

— А девки? Девки были?

— Говорят, две. И он их принял за ангелов! Орал: «Летите ко мне, херувимы!»

Виктор слушал. Каждое слово было музыкой. Симфонией разрушения.

Официальная версия Церкви, которую пытались протолкнуть с утра, рассыпалась в прах, не успев родиться. Глашатаи патриархата пытались объявить, что «благочестивые отцы стали жертвами разбойного нападения и отравления языческими ядами во время миссионерской деятельности в трущобах».

Но народ не обманешь. Народ знает: миссионеры не ходят в бордели с мешками золота и без охраны. И уж точно не устраивают там оргии.

Мимо строя гвардейцев проехала телега. В ней сидели скоморохи. Один, наряженный в пародию на кардинальскую шапку (сделанную из красных панталон), изображал пьяного, пытаясь оседлать свинью.

— Покайся, грешница! — орал шут, шлепая свинью по заду. — Ибо плоть слаба, а дух хочет вина!

Стражники, которые должны были разогнать это безобразие, отворачивались, пряча улыбки в усы. Авторитет Рима, который Доминик выстраивал страхом и кострами, был уничтожен за одну ночь. Страх исчез. Осталась брезгливость и насмешка. А смешной инквизитор уже не может жечь людей — спички из рук валятся.

Внезапно толпа расступилась.

Из переулка, ведущего от дворца, вынырнула фигура. Не священник. Не стражник.

Нарсес.

Евнух шел пешком, без носилок, кутаясь в скромный плащ. Его лицо было серым, губы сжаты в нитку. Он выглядел как человек, который заказал грозу, чтобы полить сад, а получил ураган, снесший дом.

Он подошел к посту гвардии. Остановился рядом с Виктором, делая вид, что разглядывает товары на лотке ювелира.

— Ты перестарался, варяг, — прошипел он, не глядя на собеседника.

— Я выполнил заказ. Клиент доволен?

— Клиент… в шоке. Весь дворец в шоке. Патриарх требует расследования. Император смеется так, что у него колики. А Кардинал Раньери…

Нарсес сделал паузу, нервно теребя край плаща.

— … Раньери и Доминик покидают город. Сегодня же. Империя объявила их «персонами нон грата» ради их же безопасности. Толпа может разорвать их, если увидит. Или закидать навозом.

— Значит, воздух станет чище.

— Ты уничтожил их, — евнух наконец повернул голову. В его глазах читался страх. — Ты не просто убил. Ты растоптал. Доминик… говорят, он сошел с ума. Он твердит о демонах, о рогатом варяге, который топил его в грехах.

— У страха глаза велики. Может, ему просто приснилось?

— Ты опасный человек, Виктор. Я думал, ты цепной пес. А ты… ты пожар.

— Огонь греет, если не совать в него руки, Нарсес. Скажи Алексею (брату императора), что путь свободен. Инквизиция больше не будет мешать его планам. По крайней мере, эта смена.

Евнух сглотнул. Он понял. Этот наемник знал больше, чем положено. Намного больше.

— Твое золото у меня. Но я не отдам его здесь. Слишком много глаз.

— Оставь себе. На чай. Или на свечи за здравие Кардинала. Мне не нужно золото за эту ночь. Я получил удовольствие бесплатно.

Нарсес отшатнулся, словно от прокаженного. Отказ от денег пугал его больше, чем угрозы. Человек, который работает не за деньги, непредсказуем.

— Береги спину, варяг. Церковь не прощает таких унижений. У них долгая память.

— У меня память длиннее. Иди, Нарсес. Не мозоль глаза. Люди могут подумать, что мы сговариваемся ограбить казну. А мы ведь честные слуги престола.

Евнух исчез в толпе, растворился, как дурной сон.