Доминик приблизился. Он смотрел на пергамент не с вожделением, а с ненавистью. Для него это была не реликвия, а яд. Ересь, застывшая в коже.

— Это текст предателя, — процедил Инквизитор. — Он должен быть сожжен. Зачем он тебе, Кардинал?

— Чтобы знать! — огрызнулся Раньери, не отрывая взгляда. — Врага надо знать в лицо, брат. Это… это оружие веры.

Он протянул руку, желая коснуться пергамента.

— Осторожно! — «торговец» накрыл свиток ладонью. — Сначала золото. И… тост. За успешную сделку. У нас на Востоке не принято делать дела на сухую глотку. Это дурной знак. Шайтан может попутать.

— Я заплачу! — Раньери махнул Томе. Послушник, дрожа, выложил на стол тяжелый мешок.

Звон золота наполнил комнату. Звук, который меняет судьбы.

— Прекрасно.

Рука «торговца» ловко разлила вино по кубкам. Темная, густая жидкость плеснулась в металл. Аромат миндаля и муската поплыл по комнате, смешиваясь с вонью дешевых духов.

— За истину, — провозгласил Виктор, поднимая свой кубок (в котором вина было на донышке, и пить он его не собирался). — И за тех, кто не боится смотреть в бездну.

Кардинал схватил кубок. Жажда — физическая и духовная — мучила его. Он выпил залпом, пролив несколько капель на сутану.

— Ex veritas! — выдохнул он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Хорошее вино. Крепкое. Сладкое.

Доминик стоял неподвижно. Он не притронулся к чаше.

— Пейте, брат Доминик, — Раньери уже потянулся к свитту, пряча его за пазуху. — Не обижайте хозяина. Мы уходим. Сделка совершена.

Инквизитор колебался. Ему хотелось уйти немедленно. Отказ выпить мог спровоцировать конфликт с этим странным, опасным типом. А конфликт в борделе…

Он взял кубок. Поднес к губам. Понюхал. Пахло вином. Хорошим церковным вином.

Сделал глоток. Маленький. Чисто символический. Чтобы соблюсти этикет и увести этого идиота-кардинала отсюда.

Этого было достаточно.

Исаак-аптекарь знал свое дело. «Дыхание Асмодея» всасывалось через слизистую мгновенно. К тому же, в тесной, натопленной комнате, где воздух не двигался, пары зелья уже начали работать, проникая в легкие с каждым вдохом.

— Теперь уходите, — «торговец» спрятал золото. — Но… кажется, дверь заело.

Тома дернул ручку. Дверь не поддалась.

— Заперто! — пискнул он.

— Странно. Видимо, Мадам решила, что мы хотим уединения. Подождите. Сейчас откроют.

Это была ложь. Дверь была открыта. Но паника — лучший катализатор для яда.

Первым повело Кардинала.

Он вдруг схватился за ворот сутаны.

— Жарко… — прохрипел он. Его лицо начало наливаться пунцовым цветом. Глаза заблестели лихорадочным, безумным огнем. — Почему здесь так жарко? Как в печи… Как в Геенне…

Он рванул ворот. Пуговицы отлетели, покатившись по полу.

Доминик покачнулся. Он схватился рукой за край стола, чтобы не упасть. Мир вокруг него дрогнул. Стены «Красного алькова», обитые гнилым бархатом, вдруг начали дышать. Ткань шевелилась, словно живая плоть, сочащаяся кровью.

— Что… что ты нам дал? — голос Инквизитора прозвучал глухо, словно из бочки. Язык стал тяжелым, непослушным.

— Вино истины, святой отец. Оно показывает то, что скрыто внутри.

В этот момент из-за ширмы (где они прятались по приказу Виктора) вышли «девочки». Луция и Мара.

Они не были красавицами. У Луции не хватало переднего зуба, а Мара была слишком тощей. Они были одеты в полупрозрачные, драные тряпки, которые скорее подчеркивали убожество их тел, чем скрывали его.

Но для Кардинала, чей мозг уже плавился в химическом огне афродизиака и белены, они преобразились.

Он увидел не шлюх. Он увидел вавилонских блудниц, сияющих неземной, порочной красотой. Их кожа светилась, их глаза обещали райское наслаждение.

— О… — выдохнул Раньери, и слюна потекла с его губ. — Ангелы… Падшие ангелы… Идите к папочке… Папочка отпустит вам грехи… Все грехи…

Он шагнул к ним, раскинув руки. Свиток «Евангелия Иуды» выпал из-за пазухи и покатился по грязному ковру.

— Нет! — рявкнул Доминик, пытаясь перехватить Кардинала. — Раньери! Остановись! Это демоны! Это морок!

Но Инквизитор сам едва стоял на ногах. В его глазах Луция превратилась в суккуба с рогами и хвостом. Она скалилась, ее рот был полон острых зубов.

— Изыди! — заорал Доминик, выхватывая из-под рясы длинный, узкий стилет. — Именем Господа, изыди, тварь!

Хаос начался.

Кардинал, полностью потеряв человеческий облик, набросился на Мару. Он не был агрессивен, он был похотлив, как мартовский кот. Он хватал ее грязными руками, пытаясь задрать тунику, бормоча непристойности вперемешку с молитвами.

— Плоть… сладкая плоть… Иуда знал… Иуда любил…

Мара взвизгнула — не от страха (она видела и не такое), а от неожиданности. Она толкнула жирного прелата, и тот рухнул на кровать, увлекая ее за собой. Пружины взвыли.

Доминик, видя это, окончательно утратил связь с реальностью. Ему казалось, что Кардинала пожирает демон. Он бросился вперед с ножом, чтобы «спасти» душу брата, вырезав ее из грешного тела.

— Я очищу тебя! Огнем и сталью!

Это был момент для вмешательства. Нельзя допустить, чтобы они убили друг друга сейчас. Спектакль должен продолжаться.

Виктор встал. Он взял со стола тяжелый оловянный кувшин.

Удар по запястью Доминика был точным и жестоким. ХРУСТ. Инквизитор взвыл, роняя стилет. Оружие со звоном упало на пол.

— Не шали, святоша, — голос Виктора был спокоен, как могила. — Ножи — детям не игрушка.

Доминик обернулся к нему. Его глаза были черными провалами, расширенными зрачками, в которых плескался первобытный ужас.

— Ты… — прохрипел он. — Ты Дьявол! Я вижу рога! Я вижу пламя!

— Я хуже. Я — твой кошмар.

В этот момент Виктор схватил свечу и махнул ею перед окном. Раз. Два. Три.

Сигнал подан.

Снаружи, в переулке, послышался топот и грубая ругань.

Удар в дверь. Мощный, с разбега.

Подпиленный засов не выдержал. Дверь распахнулась с треском, вырывая петли «с мясом».

В комнату ворвались «бандиты». Трое. Грязные, вонючие, с дубинами и ножами. Щербатый и Бельмо, плюс еще один наемник с портовых доков.

— Всем стоять! — заорал Щербатый, размахивая ржавым тесаком. — Деньги на бочку, или кишки выпустим!

Кардинал на кровати даже не заметил вторжения. Он был занят попытками расстегнуть свои панталоны, путаясь в ткани и собственных ногах. Мара пыталась вырваться из-под его туши, царапая ему лицо.

Доминик, контуженный наркотиком и болью в руке, попытался принять боевую стойку. Инстинкты воина боролись с химией.

— Стража! — попытался крикнуть он, но из горла вырвалось лишь жалкое мычание.

— Вали черного! — скомандовал Виктор, отступая в тень. — Он опасен!

Бандиты, видя перед собой пьяного попа, потеряли страх. Они бросились на Доминика.

Удар дубиной пришелся Инквизитору в плечо. Он пошатнулся, но устоял. Ударил в ответ — кулаком в челюсть нападавшему. Сильно. Зубы бандита клацнули.

Но их было трое. А Доминик был один и под наркотиком.

Второй удар сбил его с ног. Его повалили, начали пинать ногами. Тяжелые сапоги врезались в ребра, в живот.

— Где золото, сука⁈

Тем временем Щербатый добрался до стола. Он сгреб мешок с монетами, оставленный Томой (послушник уже давно забился под стол и выл от ужаса).

— Есть! Уходим!

— Нет, — голос из тени остановил их. — Еще не все.

Виктор вышел на свет. Он скинул капюшон. Грим «араба» потек от жары, но глаза… Глаза узнал бы любой, кто видел его на плацу.

Доминик, лежащий на полу, сплевывающий кровь, поднял голову. Он увидел.

— Ты… — прошептал он. — Варяг…

— Привет, Доминик. Как вечеринка? Вижу, тебе весело.

Виктор подошел к Инквизитору. Тот пытался отползти, но ноги не слушались. Галлюцинации превращали лицо варяга в морду чудовища, но разум, пробиваясь сквозь бред, кричал об опасности.

В углу комнаты стояла большая деревянная лохань. В ней Мадам держала воду для омовения (которую меняли раз в неделю) и помои. Жидкость в ней была темной, вонючей, плавали какие-то корки и тряпки.