Зрелище было величественным и чудовищным. Масштаб увиденного не укладывался в голове. Разум отказывался воспринимать цифры. Казалось, сама земля разверзлась и исторгла из своих недр легионы ада. Сарацины были везде. Конница гарцевала на флангах, поднимая столбы пыли. Пехота стояла несокрушимыми квадратами. Верблюжья кавалерия возвышалась над строем горбатыми горами.

Ветер сменил направление. Подул с востока, от вражеского лагеря. И этот ветер принес не запах угрозы, а нечто гораздо худшее.

Запах изобилия.

Ноздри крестоносцев, привыкшие к смраду гниющих ран, кислого пота и лошадиной мочи, уловили аромат, от которого желудки скрутило болезненным спазмом. Пахло жареным мясом. Бараниной на вертелах, истекающей жиром. Пахло свежим хлебом, кумином, шафраном, кардамоном. Пахло дорогими маслами, которыми умащивали бороды и оружие. Пахло сытостью. Пахло жизнью.

Контраст бил наотмашь. Там — сила, богатство, порядок, свежесть. Здесь, на гребне холма — кучка оборванцев, покрытых коростой грязи, с ржавым оружием, на шатающихся от усталости ногах. Судьба словно смеялась, выставив эти весы: на одной чаше — все золото Востока, на другой — пыль и отчаяние Запада.

В рядах прошел стон. Не крик, а именно стон — тихий, полный безнадежности.

— Матерь Божья… — прошептал кто-то рядом. — Их же как саранчи…

— Нам конец. Нас просто втопчут.

— Посмотрите на их коней… Они свежие. А наши едва стоят.

Паника, липкая, холодная змея, поползла по рядам, проникая под кольчуги, сжимая горло. Люди пятились. Инстинкт вопил: «Беги!». Но бежать было некуда. Сзади — пустыня, убивающая жаждой. Слева — море, по которому не уйти. Впереди — стена. Мышеловка захлопнулась.

Виктор вышел из строя арьергарда. Поднялся на выступ скалы, нависающий над дорогой. Тяжелые сапоги уверенно впечатались в камень. Фигура гиганта замерла. Ни лишнего движения, ни дрожи. Только ветер шевелил грязные, свалявшиеся волосы цвета соломы.

Ледяные глаза скользили по панораме. Взгляд не был затуманен страхом. Зверь внутри не боялся численности. Зверь оценивал условия охоты.

Анализ шел холодно, методично. Дистанция — три полета стрелы. Почва — каменистая, твердая, удобная для упора ноги, но плохая для падения. Солнце — сейчас слепит их, утром будет слепить нас. Плотность вражеского строя — критическая. Коннице там не развернуться. Они будут давить массой. Значит, резня будет тесной. Клинч. Мясорубка. Это хорошо. В тесноте длинные копья бесполезны. В тесноте решает тяжесть клинка и способность терпеть боль.

В центре вражеского стана забили барабаны.

Бум. Бум. Бум.

Звук был низким, утробным. Огромные боевые барабаны, установленные на спинах верблюдов, задавали ритм. Вибрация ощущалась не ушами, а грудной клеткой. Сердце сбивалось, пытаясь подстроиться под этот чужой, гипнотический такт. К барабанам присоединились зурны — пронзительные, визгливые дудки, похожие на вой шакалов. И гул. Гул тысяч глоток, сливающийся в единый рев.

— Аллаху Акбар!

Крик ударил в лицо крестоносцам как физическая волна. Лошади захрапели, начали пятиться, роняя пену. Рыцари хватались за поводья, пытаясь удержать животных, но руки дрожали.

Жан «Крыса», стоящий у подножия скалы, осел на землю. Ноги отказали. Оруженосец обхватил голову руками, закрывая уши, пытаясь спрятаться, исчезнуть, превратиться в камень. Его трясло.

— Нельзя… Нельзя победить… — бормотал Жан, глотая пыль. — Это не люди. Это демоны. Посмотри, их тьма! Мы все умрем! Зачем мы пришли? Зачем⁈

Тень накрыла скулящего парня. Виктор спустился с камня. Медленно. Спокойно. Подошел к Жану. Рывок за шиворот. Ткань затрещала, но выдержала. Оруженосца вздернули на ноги и встряхнули, как мешок с тряпьем. Зубы клацнули.

— Смотри, — голос Виктора прозвучал не громко, но перекрыл рокот барабанов. Это был скрежет гранитных плит. — Глаза открой.

Жан зажмурился еще сильнее.

— Нет! Не хочу! Там смерть!

— Там мясо.

Слово упало тяжело, весомо. Жан приоткрыл один глаз. Увидел лицо своего хозяина. Абсолютно спокойное. Безразличное. Ни тени ужаса. Только легкое, едва заметное расширение зрачков — признак адреналина, но не страха. Признак хищника, почуявшего кровь.

— Много мяса, — повторил Виктор, глядя поверх голов врагов. — Работы хватит надолго.

Эта чудовищная, нечеловеческая логика подействовала на Жана сильнее, чем любая молитва. Если этот гигант видит в бесконечной орде просто «работу», значит, мир еще не рухнул. Значит, есть за что держаться. Жан перестал скулить. Всхлипнул, вытер нос грязным рукавом и кивнул. Часто, подобострастно.

— Мясо… Да. Просто мясо.

Вдоль строя поскакали гонцы. Рыцари в помятых доспехах, с охрипшими голосами.

— Ставить лагерь! Живо! Рвы! Частокол!

— Спинами к морю!

— Защищать обоз!

— Кто побежит — повешу лично!

Началась лихорадочная деятельность. Страх трансформировался в суету. Люди хватались за лопаты, топоры, киркомотыги. Сады Арсуфа, древние оливы и кипарисы, начали падать. Деревья рубили с остервенением, превращая живую красоту в мертвые колья. Звук ударов топоров смешивался с барабанным боем сарацин.

Виктор не брал лопату. У него была другая задача. Он занял позицию на фланге, там, где предполагался стык пехоты и госпитальеров. Сел на землю, скрестив ноги. Фальшион лег на колени.

Нужно проверить лезвие. Каждая зазубрина — это застрявший клинок. Застрявший клинок — это смерть.

Он достал из поясного кошеля кусок промасленной ветоши и точильный брусок.

Вжик. Вжик.

Звук был тихим, ритмичным, успокаивающим. Вокруг бегали люди, таскали бревна, копали землю, ругались, молились. А здесь, в круге отчуждения, царил покой. Виктор стирал с металла пятна ржавчины, полировал кромку. Оружие отвечало холодным блеском. Это был диалог. Безмолвный разговор двух инструментов убийства.

Солнце начало садиться. Огромный красный диск коснулся воды, окрашивая море в цвет венозной крови. Тени удлинились, стали черными, резкими, уродливыми.

На востоке, в стане врага, начали зажигаться огни. Сначала десятки, потом сотни, тысячи. Через час долина превратилась в отражение звездного неба. Море огней. Казалось, что звезды упали на землю, чтобы сжечь неверных. Лагерь Саладина сиял, жил, дышал мощью.

Лагерь крестоносцев тонул во тьме. Костры жечь запретили — берегли дрова, да и не хотели давать лучникам врага ориентиры. Только редкие факелы у шатров командования да тусклые угольки в ямах.

Темнота принесла прохладу, но не облегчение. Напряжение сгустилось настолько, что воздух казался плотным, как вода. Каждый шорох заставлял вздрагивать.

Виктор закончил с мечом. Проверил кромку подушечкой пальца. Кожа лопнула мгновенно, выступила капля крови. Идеально.

Он убрал камень. Поднял голову к небу. Звезд не было видно из-за зарева вражеских костров.

Внутри было пусто. Ни воспоминаний о доме, ни мыслей о Елене. Образ девушки с запахом чабреца отступил. Ей не место здесь. Завтра будет день железа. Завтра будет день гнева.

К Виктору подошел сержант. Старый, с перебитым носом, жующий щепку. Посмотрел на гиганта, на блестящий меч. Сплюнул под ноги.

— Ты, здоровяк.

Виктор не ответил. Просто посмотрел. Снизу вверх.

— Завтра ставлю тебя в первый ряд. К госпитальерам. Они пойдут на прорыв. Нужен кто-то, кто будет ломать древки.

— Я знаю, — голос из темноты.

— Сдохнешь ведь, — сержант сказал это без злобы, просто как факт.

— Многие сдохнут.

Сержант хмыкнул, покачал головой и ушел дальше, проверять посты.

Виктор остался сидеть. Рука коснулась рукояти фальшиона, обмотанной старой кожей. Пальцы привычно нашли выемки. Завтра. Все решится завтра. Либо этот океан схлынет, разбившись о скалу, либо скала рухнет и исчезнет в пучине. Исход безразличен. Главное — процесс. Танец стали. Хруст костей. Забвение в ярости.

Зверь внутри довольно заворчал, предвкушая пир.

Ночь опустилась на Арсуф, последняя ночь для тысяч людей, спящих сейчас на голой земле. Но Виктор не спал. Статуи не спят. Они ждут.