— Куда прешь, макаронник! — вступается сосед лучника, пытаясь встать.

Драка в трюме — это кошмар. Теснота не дает размахнуться. Люди барахтаются в грязи, наступают на больных, падают друг на друга при каждом крене корабля.

Генуэзец выхватывает нож. Лезвие тускло блестит в свете лампы.

— Зарежу! Всех пущу на корм рыбам!

Толпа шарахается. В замкнутом пространстве нож — царь. Запах страха перебивает даже вонь рвоты. Кто-то начинает молиться. Кто-то лезет под нары.

Виктор перестает жевать.

Шум мешает. Суета мешает. Это нарушение статики. Нарушение порядка.

Он медленно поднимается. Головой почти задевает низкий потолок. Мачта за спиной скрипит, поддерживая его.

Взгляд голубых глаз фокусируется на генуэзце с ножом. Дистанция — десять шагов через тела людей.

Виктор делает шаг.

Он идет по качающейся палубе так, будто она отлита из бетона. Ноги пружинят, компенсируя движение судна. Он не держится за стены. Центр тяжести смещен вниз.

Генуэзец замечает приближение горы. Поворачивается.

— Чего надо, урод? — нож делает выпад в воздухе. — Хочешь вторую дырку в пузе?

Виктор молчит.

Шаг. Еще шаг. Люди на полу расползаются, вжимаясь в бочки, освобождая проход. Они знают: когда идет этот человек, лучше быть частью пола.

Корабль резко кренится на правый борт. Сильная волна. Удар о корпус такой силы, что кажется, доски лопнули.

Генуэзец теряет равновесие. Его бросает на стену. Нож описывает дугу.

Виктор стоит. Он лишь чуть согнул колени, поймав волну.

Рывок.

Пока наемник пытается отлипнуть от стены, рука Виктора уже здесь. Пальцы хватают запястье с ножом.

Хруст не слышен из-за шума воды, но видно, как лицо генуэзца белеет. Рот открывается в беззвучном крике. Пальцы разжимаются. Нож падает в солому.

Вторая рука Виктора берет наемника за пояс.

Подъем.

Генуэзец, весящий не меньше ста восьмидесяти фунтов, взлетает вверх. Голова ударяется о потолочную балку. Глухой стук. Тело обмякает.

Виктор держит его секунду, как мешок с мукой. Потом просто разжимает пальцы. Наемник падает кучей тряпья на своего товарища.

Тишина. Только скрип дерева и тяжелое дыхание десятков людей.

Виктор смотрит на остальных генуэзцев. Те сидят тихо, вжав головы в плечи. Желание драться исчезло вместе с сознанием их лидера.

Гигант наклоняется. Поднимает упавшее ведро. Ставит его вертикально.

— Тихо, — произносит он.

Слово тонет в гуле шторма, но в трюме его слышит каждый.

Он разворачивается и идет обратно к мачте. Садится. Берет недоеденный кусок рыбы.

Жан приоткрывает один глаз.

— Ты… ты его убил?

Виктор жует. Глотает.

— Спит.

Корабль снова взлетает на волну, зависает на мгновение в невесомости, и с грохотом падает в бездну. Желудки людей сжимаются. Новый приступ общей рвоты.

Виктор смотрит на лампу. Она описывает безумные круги, отбрасывая пляшущие тени на стены. Тени похожи на чудовищ. На демонов, о которых говорил священник.

Но демоны не здесь. Они снаружи.

Люк наверху приоткрывается. В проем врывается струя ледяной воды и рев ветра.

Голос боцмана сверху:

— Все наверх! Паруса рвет! Нужна сила! Живее, псы, иначе пойдем на дно!

Люди стонут. Никто не хочет идти в ад, бушующий снаружи.

Виктор встает. Доедает рыбу. Вытирает руки о штаны.

Сила нужна. Это понятно. Это работа.

Он смотрит на Жана. Тот мотает головой, вцепившись в доски настила.

— Я не пойду… Я умру здесь…

Виктор не спорит. Он идет к лестнице.

Вода льется сверху, омывая лицо. Соль. Холод.

Подъем по ступеням. Каждая ступенька скользкая, предательская. Но руки держат крепко.

Выход наружу.

Удар стихии сбивает дыхание. Ветер такой силы, что валит с ног. Небо черное, слилось с морем. Волны высотой с дом обрушиваются на палубу, смывая все, что не привязано.

Виктор стоит на краю люка. Гамбезон мгновенно промокает насквозь. Волосы хлещут по лицу.

Он делает вдох. Полной грудью. Воздух чистый, ледяной, насыщенный озоном и смертью.

Вместо страха внутри поднимается странное, забытое чувство. Восторг.

Зверь приветствует шторм.

Ад не всегда пахнет серой и огнем. Иногда он пахнет солью и ледяной водой.

Палуба «Морского Вепря» перестала быть твердью. Она превратилась в скользкий, пляшущий под ногами эшафот, готовый сбросить любого в черную пасть Бискайского залива. Мир исчез. Остался только рев. Ветер не свистел — он выл, как раненое животное размером с небо, разрывая барабанные перепонки.

Вода была везде.

Волны перекатывались через борт сплошной стеной, сбивая с ног, ломая бочки, смывая снасти. Пена, густая и грязная, шипела на досках.

Виктор вышел из люка.

Удар стихии пришелся в грудь, пытаясь отбросить назад в зловонную тьму трюма. Ноги, обутые в тяжелые сапоги, нашли упор в щелях настила. Тело наклонилось вперед, разрезая поток воздуха.

Глаза сузились до щелей. Соль тут же разъела слизистую, но зрение адаптировалось, выхватывая детали в хаосе.

На носу корабля царила паника.

Грот-парус, единственный, который не успели убрать, сорвался с нижних креплений. Огромное полотнище мокрой парусины, тяжелое, как свинец, билось на ветру с пушечным грохотом. Рея — толстое бревно поперек мачты — ходило ходуном, угрожая рухнуть и проломить палубу пополам.

Пятеро матросов пытались удержать шкот — канат толщиной с руку ребенка.

— Тяни! — крик боцмана тонул в шуме бури. — Тяни, сучье отродье! Иначе опрокинет!

Люди скользили. Подошвы не держали на мокром дереве. Канат, натянутый струной, жег ладони, сдирая кожу до мяса. Пенька пропиталась кровью.

Корабль ухнул вниз, в провал между волнами. Удар о воду сотряс корпус от киля до клотика.

Один из матросов не выдержал. Руки разжались. Человека швырнуло через фальшборт, как тряпку. Крик был коротким, тут же поглощенным бездной.

Остальные четверо поехали по палубе. Канат начал выскальзывать. Парус, почуяв слабину, надулся черным пузырем, креня судно на борт. Градус крена стал критическим. Вода хлынула через край сплошным потоком.

Смерть подошла вплотную.

Виктор увидел канат. Это была единственная нить, удерживающая корабль от переворота.

Рывок.

Гигант сорвался с места. Движения в воде были медленными, вязкими, но сила толчка выбросила тело вперед. Три шага по наклонной плоскости.

Рука — широкая лапа, покрытая шрамами — перехватила канат в тот момент, когда последний матрос выпустил его, воя от боли в сломанных пальцах.

Удар.

Резкая остановка каната передалась в плечо. Сустав хрустнул, принимая на себя энергию ветра, помноженную на площадь паруса. Это была нагрузка в сотни килограммов. Обычное человеческое плечо вырвало бы из суставной сумки. Мышцы обычного человека лопнули бы, как гнилые нитки.

Виктор устоял.

Сапоги поехали по доскам, оставляя борозды, но затем уперлись в выступ люка. Стоп.

Канат натянулся, вибрируя и гудя, как басовая струна. Пенька врезалась в ладони. Кожа лопнула мгновенно. Кровь брызнула, смешиваясь с морской водой. Но под кожей были не только мышцы. Там была сталь воли.

Виктор зарычал. Звук, низкий и гортанный, родился в глубине груди, прорвался сквозь стиснутые зубы, бросая вызов реву океана.

Он начал тянуть.

Не руками. Спиной. Ногами. Всем весом.

На предплечьях, под мокрой тканью гамбезона, вспыхнули руны. Синий, холодный свет пробился сквозь рукава, освещая капли дождя вокруг. Кожа стала твердой, как камень. Боль от разодранных ладоней исчезла, сменившись ледяным покалыванием.

Парус дрогнул.

Стихия сопротивлялась. Ветер ярился, пытаясь вырвать добычу. Но на другом конце веревки стояло что-то более древнее, чем этот шторм. Что-то, что помнило рождение этих волн.

— Закрепляй! — рявкнул Виктор.

Боцман, стоявший в оцепенении, очнулся. Подбежал, скользя и падая. Схватил свободный конец каната. Намотал на кнехт. Раз виток. Два витка. Узел.