Виктор медленно разжал пальцы.

Канат был красным. Ладони представляли собой месиво из мяса и волокон пеньки. Регенерация уже начиналась: пар шел от ран, края порезов стягивались на глазах, сплетаясь белыми нитями новой ткани.

Корабль выровнялся. Парус, притянутый и частично обезвреженный, перестал биться, надувшись тугим крылом.

Виктор не ушел. Он остался стоять у борта, вцепившись в ванты — веревочную лестницу, ведущую на мачту.

Волна ударила в лицо. Ледяная пощечина.

Он слизнул соль с губ. Вкус железа и океана.

В голове вспыхнули образы. Яркие, как молния, разрезавшая небо в этот миг.

…Длинный корабль. Голова дракона скалится над волнами. Рядом стоят братья. Рыжие бороды, топоры за поясом. Смех. Они не боятся моря. Они — его дети. Один кричит, указывая на берег. Англия. Земля для грабежа. Земля для славы…

Память ударила сильнее, чем ветер.

Это не первый шторм. Это тело помнило качку драккара. Помнило вкус соленых брызг Северного моря. Помнило радость от борьбы со стихией.

Виктор поднял лицо к небу. Дождь бил по глазам, но он не моргал. Радужка светилась ярко-голубым, почти белым светом, отражая вспышки молний.

Он чувствовал вибрацию дерева под рукой. Слышал песню ветра в снастях. Это была не угроза. Это был разговор. Океан узнал его. И он узнал океан.

— Еще! — прошептали губы.

Стихия ответила. Новый вал, выше предыдущего, обрушился на палубу, заливая всё пеной.

Виктор стоял. Скала, о которую разбиваются волны. Вода стекала по его лицу, по мощной шее, по широким плечам. Он не чувствовал холода. Внутри горел огонь битвы, только врагом сейчас был не человек, а мир.

К нему подполз матрос. Тот самый, чью жизнь спас рывок каната.

— Господи… — прошептал человек, глядя на светящиеся глаза гиганта, на руки, с которых уже исчезали страшные раны. — Кто ты?

Виктор опустил взгляд. Сияние в глазах померкло, вернувшись к холодной стали.

— Держать курс, — бросил он вместо ответа.

Он оттолкнулся от борта. Ноги уверенно ступали по скользкой палубе. Равновесие было идеальным.

Шторм продолжался. Ночь только начиналась. Но страх ушел. Вместо него пришло мрачное спокойствие.

Виктор подошел к люку в трюм. Остановился. Посмотрел на свои руки. Кожа была новой, розовой, чистой. Только старые шрамы остались на месте.

Там, внизу, в вони и темноте, ждали люди. Слабые, ломкие существа. Жан. Солдаты. Они нуждались в защите. Не потому что он их любил. А потому что они были частью его войны. Его инструменты.

Инструменты нужно беречь.

Гигант начал спуск в чрево корабля, оставляя бурю за спиной. Дверь захлопнулась, отсекая рев ветра, возвращая душную тишину и стоны.

Океан остался снаружи. Зверь вернулся в клетку. До следующего раза.

Мир изменил цвет.

Серая, свинцовая палитра Атлантики и Ла-Манша исчезла. Ее выжгло солнце. Здесь, на юге, небо не давило на плечи, а слепило пронзительной, режущей глаз лазурью. Воздух дрожал над черепичными крышами Марселя, искажая очертания как в горячечном бреду.

Запахи другие.

Вместо сырой гнили и торфа ноздри забивает смесь острого чеснока, тухлой рыбы, соленой пыли и пряных трав, названия которых северный разум не знает. Чабрец. Розмарин. Базилик. Эти ароматы висят в раскаленном воздухе плотной пеленой, мешаясь с вонью портовых стоков.

«Морской Вепрь» стоит у причала. Борта покрыты солью, паруса свернуты и напоминают грязные бинты. Трап сброшен.

Солдаты сходят на берег.

Это не марш. Это исход калек. Люди, проведшие недели в качке, разучились ходить по твердому. Земля кажется зыбкой, предательской. Камень мостовой бьет в подошвы слишком жестко, без амортизации воды.

Жан «Крыса» падает на колени сразу, как только сапог касается пыльного камня.

— Твердь… — шепчет он, целуя грязную брусчатку. — Сладкая, неподвижная твердь… Клянусь, я больше никогда не поднимусь на борт. Пойду в Иерусалим пешком. Хоть через ад.

Виктор спускается следом.

Взгляд из-под насупленных бровей сканирует пространство. Щурится. Слишком ярко. Зрачки сужаются в точки.

Тело реагирует на жару мгновенно. Пот течет по спине под гамбезоном ручьями. Стеганая куртка, спасавшая от холода Йорка, здесь превращается в пыточный инструмент. Духота. Влажность.

Марсель — муравейник, но не такой, как Дувр. Здесь больше цветов. Желтый песчаник стен. Красная черепица. Разноцветные тряпки, сохнущие на веревках поперек узких улиц. Люди смуглее, громче, быстрее. Речь — провансальский диалект, тягучий и певучий, похожий на жужжание ос.

— Привал два дня! — орет сержант Бертран. Он уже успел где-то раздобыть кувшин вина и теперь прихлебывает из него на ходу, вытирая лысину грязным платком. — Кто ввяжется в драку с местными — повешу! Кто напьется и не встанет в строй — повешу! Кто потеряет оружие — повешу за яйца! Вольно!

Толпа солдат рассыпается. Строй ломается. Люди, еще минуту назад бывшие единым организмом, превращаются в стаю, ищущую добычу. Добыча проста: вино, женщины, тень.

Виктор идет по набережной. Жан семенит рядом, отряхивая колени.

— Вино, здоровяк, — бормочет Крыса, облизывая губы. — Говорят, здесь оно дешевле воды. Красное, густое, как кровь Христова. Нужно смыть вкус морской соли.

Таверна находится быстро. «Золотой Петух». Навесы из полосатой ткани, столы прямо на улице, в пыли.

Внутри прохладнее. Каменные стены держат холод ночи. Запах кислого вина и жареного лука.

Они садятся за грубый, липкий от пролитого стол.

Виктор кладет руки на столешницу. Тяжелые, спокойные ладони. Кожа на них новая, розовая после регенерации, резко контрастирует с загаром и старыми шрамами.

Служанка — полная женщина с черными усиками над губой — швыряет на стол кувшин и две глиняные кружки.

— Deux deniers, — бурчит она, протягивая ладонь.

Виктор смотрит на Жана. Тот вздыхает, достает монеты.

Вино льется в кружку. Темно-бордовое, почти черное. Осадок плавает на дне хлопьями.

Виктор поднимает кружку. Запах бьет в нос. Уксус. Виноград. Спирт. Не тот водянистый эль, что пили в Англии. Это напиток солнца и земли.

Глоток.

Жидкость вяжет рот. Кислая, терпкая. Она обжигает горло, падает в желудок тяжелым шаром. Тепло разливается по жилам мгновенно, ударяя в голову легким туманом.

Вкус будит память.

…Рим? Легион? Чаша с вином, переходящая по кругу у костра. Другой язык, латынь, резкая, как удары меча. Пыль дорог Империи…

Образ исчезает. Остается только послевкусие дешевого пойла в марсельской дыре.

— Хорошо… — Жан пьет жадно, проливая капли на подбородок. — Дьявол, как хорошо не качаться.

Идиллию нарушает шум.

В таверну вваливается компания. Шестеро. Одеты в синие сюрко с золотыми лилиями. Французы. Люди короля Филиппа.

Они громкие. Смеются, толкая друг друга. Ведут себя как хозяева. Ведь это их земля, их порт. Англичане здесь — гости. Или, скорее, назойливые родственники, которых приходится терпеть ради общего дела.

Французы занимают соседний стол. Требуют вина. Косятся на англичан.

Один из них, высокий, с тонким шрамом на щеке и наглым взглядом, замечает Виктора.

— Regardez, — громко говорит француз, указывая пальцем. — Медведь с острова. Говорят, у них там бабы такие страшные, что они спят с овцами. А потом рождаются вот такие уроды.

Смех. Французы гогочут, чокаясь кружками.

Жан вжимает голову в плечи. Он знает немного французский.

— Не слушай, — шепчет он Виктору. — Они пьяны. Бертран обещал повесить за драку. Сидим тихо.

Виктор не реагирует. Он смотрит на вино в кружке. На отражение своего лица в темной жидкости. Слова — это просто колебания воздуха. Оскорбления имеют смысл, только если их принять. Зверь не обижается на лай собак.

Француз, не получив реакции, распаляется. Игнорирование задевает сильнее ругани.

Он встает. Подходит к столу Виктора. Ставит ногу в пыльном сапоге на скамью рядом с гигантом.