— Эй, Rosbif, — француз наклоняется. От него несет луком. — Я с тобой говорю. Правда, что у англичан есть хвосты? Я слышал, вы прячете их в штанах.

Пауза. Тишина в таверне сгущается. Местные жители, почуяв неладное, тихонько отодвигаются к стенам.

Француз ухмыляется. Его рука тянется к плечу Виктора.

— Дай посмотрю…

Касание.

Пальцы француза сжимают ткань гамбезона.

Это ошибка.

Реакция следует быстрее мысли. Статика взрывается движением.

Левая рука Виктора накрывает кисть француза, лежащую на плече. Прижимает ее к телу. Фиксация.

Правая рука, сжимающая глиняную кружку, делает короткое движение.

Удар.

Дно кружки врезается в лицо француза. Прямо в переносицу.

Звук отвратительный. Хруст ломающейся кости и звон разбивающейся глины. Вино и кровь брызжут в разные стороны единым багровым фонтаном.

Француз не успевает вскрикнуть. Его ноги подкашиваются. Он падает на колени, закрывая лицо руками. Кровь хлещет сквозь пальцы.

Остальные пятеро французов вскакивают. Лязг металла. Мечи покидают ножны.

— Убить его! — визг одного из них. — Он убил Пьера!

Жан «Крыса» ныряет под стол с проворством таракана.

Виктор встает.

Медленно. Неотвратимо. Он возвышается над столом, стряхивая черепки с руки. В голубых глазах — абсолютный покой.

Французы атакуют скопом. Ошибка номер два. В тесноте, среди столов и лавок, численное преимущество исчезает. Мечи мешают друг другу.

Первый — коротышка с топором — замахивается.

Виктор делает шаг навстречу. Внутрь радиуса поражения.

Удар левым плечом в грудь. Как таран.

Слышен треск ребер. Коротышка отлетает назад, сбивая с ног товарища.

Второй пытается уколоть мечом. Виктор перехватывает лезвие голой ладонью.

Кожа должна быть разрезана. Мышцы должны быть рассечены. Но рука сжимает сталь. Кровь течет, но хватка не ослабевает.

Рывок на себя.

Француз теряет равновесие, летит вперед.

Встречный удар головой. Лбом в лоб.

Глухой, костяной стук. Противник падает мешком, глаза закатываются. Череп Виктора крепче. Гораздо крепче.

Осталось трое. Они тормозят. Видят кровь, капающую с руки гиганта, которая тут же перестает течь. Видят двух товарищей на полу, стонущих и плюющих зубами.

— Дьявол… — шепчет один.

Дверь таверны распахивается.

— Стоять! — голос, похожий на скрежет металла.

На пороге — патруль. Но не французский. Английские лучники. Во главе — рыцарь в сюрко с тремя львами. Шлем снят, рыжие волосы, лицо в шрамах.

Роберт де Сабле? Нет, просто один из лейтенантов Ричарда.

Он смотрит на погром. На лежащих французов. На Виктора, стоящего посреди хаоса с окровавленной, но целой рукой.

— Чьи это люди? — спрашивает рыцарь, указывая на французов.

— Филиппа, милорд, — отвечает кто-то из толпы.

Рыцарь усмехается. Злая, хищная улыбка.

— Хорошая работа, солдат, — бросает он Виктору. — Урок вежливости.

Он кидает на стол монету.

— За вино. И за уборку. Уходим.

Виктор не кланяется. Он просто перешагивает через стонущее тело француза с разбитым носом. Жан вылезает из-под стола, хватает монету рыцаря и семенит следом.

Улица встречает жарой и пылью.

— Ты псих, — шепчет Жан, оглядываясь. — Нас могли убить. Это же союзники!

Виктор смотрит на свою ладонь. След от лезвия уже исчез. Осталась только тонкая розовая полоска.

— Союзники — это те, кто не нападает, — произносит он.

Они идут по набережной Марселя. Впереди — погрузка на корабли, идущие на Сицилию. Там, говорят, еще жарче. И там ждет король Ричард.

Запах крови на руках смешивается с запахом южных цветов. Этот коктейль нравится зверю. Он пьянит сильнее вина.

Ночь над лагерем густая, как деготь.

Здесь, на побережье, темнота ощущается иначе, чем на севере. Она бархатная, теплая, полная звуков. Цикады стрекочут в сухой траве, создавая непрерывный, вибрирующий фон. Море шуршит галькой, ритмично и сонно. Ветер шевелит кроны пиний, принося запах хвои и остывающей пыли.

Костер — единственное живое существо в этом круге мрака.

Огонь пляшет на сучьях плавника, выбрасывая в небо снопы искр. Пламя лижет старое дерево, пропитанное морской солью, отчего языки огня окрашиваются в зеленый и синий цвета.

Вокруг костра сидят люди.

Их лица — маски из теней и рыжих бликов. Усталость, въевшаяся в морщины. Глаза, блестящие в полумраке. Солдаты Ричарда, ждущие погрузки на корабли, которые унесут их еще дальше от дома.

Виктор сидит чуть в стороне.

В руках — фальшион. Тяжелый кусок дешевого железа, выданный интендантом. На коленях — точильный камень, гладкий, серый брусок, смоченный слюной.

Шшш-шшш.

Звук ритмичный. Монотонный. Успокаивающий. Камень скользит по кромке лезвия, снимая микроскопический слой металла. Стальная пыль смешивается с влагой, превращаясь в серую пасту на пальцах.

Напротив сидит старик.

Не по возрасту, а по опыту. Кожа дубленая солнцем до черноты. Седая борода, заплетенная в косички на манер викингов, но с вплетенными в них цветными бусинами Востока. Левого глаза нет — веко зашито грубым швом, стянувшим кожу в узел.

Его зовут Одо. Он был там. В первом походе. Вернулся и теперь идет снова. Почему? Никто не знает. Может, смерть забыла забрать его в первый раз.

Одо говорит. Голос тихий, скрипучий, как песок на зубах.

— … Вы думаете, жара — это когда солнце печет голову? — старик сплевывает в огонь. Плевок шипит. — Нет, щенки. Жара там — это молот. Она бьет тебя, как только сходишь на берег. Воздух дрожит. Металл доспеха нагревается так, что кожа под ним слезает лоскутами. Ты варишься в собственном соку, как рак в котле.

Жан «Крыса» сидит рядом, обхватив колени руками. Слушает, открыв рот. В его глазах отражается ужас.

— А вода? — спрашивает кто-то из молодых рекрутов.

— Вода — это яд, — усмехается Одо. — Пить из ручьев нельзя. Сарацины травят колодцы трупами. Пьешь — и через час дрищешь кровью, пока кишки не вылезут наружу. Вино скисает за день. Остается только моча и уксус.

Шшш-шшш.

Виктор переворачивает клинок. Другая сторона. Движения выверенные. Угол заточки идеальный. Ему не нужно смотреть на лезвие. Руки помнят.

— А сарацины? — шепот Жана. — Они правда… с рогами?

Одо смеется. Смех сухой, похожий на кашель.

— Рога? Нет. Они люди. Только быстрые. Как змеи. У них кони — ветер. У них сабли из такой стали, что рубят кольчугу, как масло. И они не дерутся стенка на стенку, как мы. Они жалят. Налетели, ударили, ушли в пески. Ты машешь мечом, а рубишь воздух. А потом тебе в спину прилетает стрела.

Старик наклоняется к огню. Его единственный глаз горит фанатичным блеском.

— Но самое страшное — это огонь. Греческий огонь.

Тишина у костра становится плотной. Даже цикады, кажется, умолкают.

— Жидкое пламя, — шепчет Одо. — Оно льется из труб. Оно горит на воде. Его нельзя потушить. Ты прыгаешь в море, а оно горит на тебе. Ты катаешься по песку, а оно въедается в мясо. Люди кричат… Я слышал эти крики тридцать лет назад. Они до сих пор у меня в ушах.

Шшш-шшш.

Виктор останавливает руку.

Проверяет остроту. Подушечка большого пальца касается лезвия. Легкое нажатие. Кожа расходится без сопротивления. Тонкая красная линия крови выступает на пальце.

Боль — сигнал. Оружие готово.

Он слизывает кровь. Металлический привкус.

— Зачем ты пугаешь их, старик? — голос Виктора звучит неожиданно. Глухой бас, идущий из грудной клетки.

Одо поворачивает голову. Щурится на гиганта.

— Я не пугаю. Я готовлю. Страх полезен. Страх заставляет держать щит выше. Герои умирают первыми. Трусы живут долго. А те, кто боится, но делает — выживают иногда.

Виктор смотрит на огонь. В пламени он видит не греческий огонь, а просто энергию. Разрушение. Хаос.

— Страх сковывает, — говорит он. — Смерть неизбежна. Бояться ее — значит умирать каждый день.