Главарь встает. Скамья с грохотом отлетает назад. Он огромен. Живот нависает над поясом, но руки толщиной с бревна. В правой руке появляется нож. Длинный, кривой забойный нож.

— Ты глухой? — рычит наемник. — Я сказал — пошел вон!

Виктор медленно переводит взгляд с огня на человека.

Глаза вспыхивают. На секунду в полумраке таверны голубая радужка становится белой. Зрачки исчезают.

— Место, — слово падает камнем.

Наемник звереет. Его авторитет под угрозой. Перед своими. Перед девкой.

— Я вырежу тебе печень, ублюдок!

Рывок. Наемник бросается вперед. Нож идет снизу вверх, в живот. Удар подлый, умелый. Рассчитан на то, чтобы выпустить кишки на пол.

Виктор не отступает. Не блокирует.

Шаг навстречу.

Левая рука перехватывает запястье с ножом. Жестко. Пальцы смыкаются стальным капканчиком. Слышен хруст. Негромкий, но отчетливый треск ломающихся костей запястья.

Наемник орет. Нож падает.

Но это только начало.

Правая рука Виктора хватает наемника за горло. Прямо под челюсть. Пальцы вдавливаются в жир, находя трахею.

Рывок вверх.

Законы физики перестают работать. Сто пятьдесят килограммов живого веса отрываются от пола. Наемник болтает ногами в воздухе. Его лицо синеет, глаза вылезают из орбит. Хрип.

Виктор держит его на вытянутой руке. Статика. Никакого напряжения на лице. Будто держит котенка.

Остальные четверо наемников вскакивают. Хватаются за мечи.

Виктор поворачивается. Вместе с грузом. Тело наемника служит щитом.

Взгляд Виктора упирается в стену. Там окно. Узкое, затянутое бычьим пузырем, с деревянными ставнями.

Движение корпуса. Разворот плеч.

Виктор швыряет тело.

Наемник летит через половину зала. Живой снаряд. Он врезается в оконный проем. Треск дерева. Звон лопающихся рам. Вопль обрывается где-то снаружи, в грязи улицы, с глухим, влажным шлепком.

Дыра в стене зияет чернотой. Внутрь врывается ветер.

В зале — гробовая тишина. Слышно только треск поленьев в очаге.

Четверо оставшихся наемников стоят с обнаженными клинками. Но никто не делает шаг. Они смотрят на дыру. Потом на Виктора. Потом снова на дыру.

Виктор отворачивается от них. Подходит к огню. Берет табуретку, ставит ближе к пламени. Садится.

Протягивает руки к огню. Пар начинает валить от рукавов гамбезона.

— Эй! — один из наемников, самый молодой, делает неуверенный выпад. Честь отряда требует крови. — Ты покойник!

Лязг.

Что-то тяжелое падает на стол между Виктором и наемниками.

Все оборачиваются.

Сержант Бертран.

Он стоит, опираясь на двуручный меч в ножнах. Жует свою вечную лакрицу. Лицо скучающее. Рядом с ним — десяток городских стражников с алебардами.

— Хватит, — голос Бертрана тихий, но перекрывает шум крови в ушах. — Представление окончено.

Наемник опускает меч.

— Он убил Ганса! Выкинул в окно!

— Ганс живой, — Бертран сплевывает черную слюну в огонь. — В дерьме, правда, по уши, но живой. Жир спас. А вы… — он обводит взглядом четверку. — Убирайтесь. Или я прикажу повесить вас за нарушение спокойствия. Завтра отплытие. Мне не нужны трупы в таверне.

Наемники переглядываются. Злоба борется со страхом. Страх побеждает. Они пятятся, бормоча проклятия, и исчезают в толпе.

Бертран подходит к огню. Ставит ногу на лавку рядом с Виктором. Смотрит на профиль гиганта. На спокойные руки, греющиеся у пламени.

— Ты не носильщик, — говорит сержант. Утверждение.

Виктор молчит. Смотрит на угли.

— Носильщики не кидают боровов в окна одной левой, — продолжает Бертран. — И не сидят так спокойно, когда в спину дышит сталь.

Сержант наклоняется ближе. От него пахнет кислым вином и старой кожей.

— Кто ты? Дезертир? Беглый рыцарь?

Молчание.

— Плевать, — Бертран выпрямляется. — Мне плевать, кто ты был. Важно, кто ты есть. А ты — таран.

Он достает из кошеля монету. Золотой. Крутит в пальцах.

— Я переведу тебя из обоза. В авангард. Жалованье двойное. Но и сдохнешь первым. Согласен?

Виктор поворачивает голову. Хруст шеи.

Взгляд голубых глаз встречается с прищуром старого вояки. В этом взгляде нет жадности до золота. Нет страха смерти. Только холодное понимание сделки.

Авангард — это битва. Битва — это место, где зверь может быть собой.

— Согласен, — голос Виктора звучит как треск горящего полена.

Бертран кидает монету. Виктор не ловит ее. Золото падает в золу у его ног.

— Завтра на рассвете. Порт. Не опаздывай, таран.

Сержант разворачивается и уходит, расталкивая зевак.

Виктор остается у огня. Он смотрит, как пламя пожирает дерево. Тепло проникает в кости, разгоняя могильный холод.

В углу зала, спрятавшись за бочкой, Жан «Крыса» крестится, глядя на спину своего нового друга. Он только что выиграл кучу денег на ставках, но радости нет. Только липкий страх от понимания, с кем связала его судьба.

Зверь греется. Зверь ждет.

Дувр. Край земли.

Здесь мир заканчивается. Обрывается резко, будто отсеченный гигантским топором. Белые скалы, изъеденные ветром и солью, нависают над свинцовой водой, похожие на обнаженные кости черепа великана. Небо сливается с морем в единую серую массу, давящую на плечи.

Дождя нет. Есть взвесь. Ледяная, соленая пыль, висящая в воздухе. Она оседает на губах, превращая каждый вдох в глоток рассола. Она разъедает железо кольчуг, заставляет кожу дубеть, а дерево гнить.

Порт — муравейник, растревоженный палкой.

Тысячи людей стекаются к причалам. Узкие улочки Дувра забиты. Река из тел, телег, лошадей и оружия течет вниз, к воде. Грохот стоит такой, что не слышно собственного крика. Ржание коней, которых силой загоняют на трапы. Скрип лебедок. Удары молотков. Ругань на десятках языков — английском, французском, нормандском, валлийском.

Виктор идет в общем строю.

Шаг тяжелый, впечатывающий сапоги в мокрую гальку. Гамбезон, просоленный потом и морем, сидит как влитая кожа. На плече — мешок с пожитками: точильный камень, запасные портянки, кусок вяленого мяса. На поясе — фальшион в грубых кожаных ножнах.

Он не смотрит по сторонам. Взгляд устремлен вперед, на лес мачт.

Корабли.

Сотни их. Когги — пузатые, неуклюжие, похожие на деревянные скорлупки орехов. Эснекки — длинные, хищные, с высокими носами. Они качаются на волнах, трутся бортами о причал, скрипят, словно жалуются на судьбу.

Запах порта перебивает все. Гниющая рыба. Деготь. Мокрые канаты. Человеческие испражнения, стекающие в гавань. И над всем этим — острый, металлический запах моря.

Для большинства рекрутов это запах страха. Крестьяне из глубинки Йоркшира никогда не видели столько воды. Для них море — это бездна. Могила без креста.

Рядом семенит Жан. Лицо Крысы зеленоватое, под цвет воды в гавани. Руки судорожно перебирают связку амулетов на шее — заячья лапка, ржавый гвоздь с распятия, какой-то сушеный корень.

— Плюнь, — шепчет Жан, дергая Виктора за рукав. — Плюнь через левое плечо, здоровяк. Дурной знак. Чайка села на мачту задом наперед. Мы утонем. Точно утонем.

Виктор не плюет. Он останавливается у трапа.

Корабль перед ними — «Морской Вепрь». Старое, латаное судно с широкой палубой. Борта покрыты слоем водорослей и ракушек. Из трюма тянет кислым духом — там уже погрузили припасы. Бочки с солониной, мешки с зерном, бочонки с элем.

Трап — две скользкие доски, переброшенные с камней на борт. Перила — провисшая веревка.

Сержант Бертран стоит у начала трапа, отмечая людей в списке.

— Живее, крысы сухопутные! — орет он, перекрикивая шум прибоя. — Кто упадет — того не ловим! Море любит идиотов!

Очередь движется медленно. Солдаты ступают на доски с опаской, хватаясь за канат побелевшими пальцами. Лошади упираются, бьют копытами, чувствуя нестабильность опоры.

Очередь Виктора.

Сапог ступает на дерево. Доска прогибается под весом, скрипит.

Внизу, в щели между причалом и бортом, бурлит темная вода. Пена, грязь, щепки. Если упасть туда — раздавит бортом о камень. Смерть мгновенная и грязная.