Виктор смотрит на Рябого. Не моргает. Не хмурится. Взгляд пустой, сканирующий. Он смотрит не в глаза, а на точку на горле, чуть выше кадыка. Туда, куда входит палец, чтобы сломать хрящ.

Рябой чувствует этот взгляд. Кожа на затылке холодеет. Хватка на воротнике Жана ослабевает. Животный инстинкт, древний страх перед хищником, шепчет: «Не трогай».

— Черт с тобой, — бурчит Рябой, отталкивая Жана. — Подавись. Но в следующий раз буду следить за твоими пальцами, мелкая дрянь.

Жан падает на солому, поправляя одежду. Его глаза быстро стреляют в сторону темного угла. Кивок. Едва заметный, благодарный.

Виктор отворачивается. Интерес потерян. Угроза миновала. Статика возвращается.

Утро приходит не с солнцем, а с пинком.

Дверь барака распахивается ударом ноги. Сержант Бертран стоит в проеме, силуэт на фоне серого, дождливого неба. В руках — палка.

— Подъем, мясо! — рев сержанта будит лучше трубы. — Хватит пердеть в солому! Король не платит за сон!

Солдаты вскакивают, сонные, злые, чешущиеся. Суматоха. Поиск сапог, ругань, толчки.

Виктор встает плавно. Он уже одет. Он не раздевался. Гамбезон стал частью тела. На ногах — сапоги, добытые Жаном. Старые, с чужой ноги, но крепкие.

Бертран идет вдоль строя, тыкая палкой в грудь солдатам.

— Ты — к пикинерам. Ты — на кухню, картошку чистить, рожа слишком тупая для меча. Ты… — палка упирается в грудь Виктора.

Сержант поднимает голову. Ему приходится задирать ее высоко. Виктор смотрит вниз, бесстрастно.

— А ты, оглобля… — Бертран жует губу. — Лука у тебя нет. Мечом махать в строю — своих порубишь. Сила есть, ума не надо. К лучникам. Будешь носильщиком.

Смешок в строю. Носильщик — должность для мулов или калек. Таскать связки стрел, запасные тетивы, колья для защиты от конницы. Работа тяглового скота.

Виктор не реагирует. Гордость — человеческое понятие. Работа есть работа.

Двор казармы. Дождь, как всегда. Грязь чавкает под ногами.

У телег суетятся интенданты. Грузят припасы. Лучники, элита в кожаных куртках, проверяют тисовые луки, смазывая их жиром от влаги.

— Эй, ты! — кричит капрал лучников, жилистый валлиец с отсутствующим ухом. — Сюда!

Перед телегой лежат связки кольев. Дубовые бревна, заостренные с двух концов, окованные железом. Ими огораживаются от рыцарской конницы. Тяжелые. Обычный солдат берет два, кряхтя и сгибаясь.

— Грузи на телегу, — командует капрал.

Виктор подходит. Наклоняется.

Рука хватает связку — пять кольев, стянутых веревкой. Вес — около ста фунтов.

Рывок.

Связка взлетает в воздух, как пучок соломы. Виктор кладет ее на плечо. Не сгибается. Позвоночник прямой, как мачта.

Вторая рука берет вторую связку. Еще сто фунтов.

Валлиец давится яблоком, которое жевал.

Виктор идет к телеге. Ноги глубоко уходят в грязь, но шаг не замедляется. Он несет груз, под которым сломался бы мул, с пугающей легкостью. Дыхание ровное. Лицо каменное.

— Еще, — говорит он, сгрузив колья.

Капрал моргает.

— Еще… да. Бери вон тот ящик. Стрелы.

Ящик с оперенными стрелами. Громоздкий, неудобный. Двое солдат тащат такой за ручки, матерясь на каждом шагу.

Виктор подхватывает ящик. Прижимает к груди, как ребенка. Идет.

Вокруг начинают собираться зрители. Солдаты толкают друг друга локтями, указывая на гиганта.

— Смотри, как прет.

— Жилы лопнут.

— Не, это не человек. Это голем. Жид его сделал из глины, говорю вам.

Виктор не слышит. Он вошел в ритм. Взять. Поднять. Нести. Положить. Цикл. Простое, понятное действие. Мышцы наливаются горячей кровью, приятно гудят. Руны под рукавами гамбезона теплеют. Труд глушит мысли. Труд убивает время.

К нему подбегает Жан. В руках у него какой-то мешок, явно украденный.

— Ты даешь, здоровяк! — шепчет Крыса, семеня рядом. — Сержант уже поставил на тебя два шиллинга в споре с кузнецом. Говорит, ты поднимешь наковальню.

Виктор ставит очередной ящик. Поворачивается к Жану.

— Вода.

Жан кивает, мгновенно исчезает и появляется через минуту с бурдюком. Виктор пьет, не касаясь губами горлышка. Вода теплая, затхлая, но жажда утолена.

— Мы отплываем завтра, — говорит Жан, глядя на сборы. Его лицо на миг теряет плутоватое выражение, становится старым и усталым. — В Дувр. А там — море. Я боюсь моря, Виктор. Там негде спрятаться.

Виктор вытирает рот тыльной стороной ладони. Смотрит на серые тучи, ползущие с востока.

— Море — это просто вода, — произносит он. — Вода и глубина.

Он берет следующую связку кольев.

Сзади, у ворот, слышится шум. Пьяные крики. Драка. Обычное дело перед походом. Страх выливается в агрессию.

Виктор замирает на секунду, прислушиваясь. Звук удара кулака по лицу. Звук падающего тела.

Его это не касается. Пока.

Он продолжает работать. Машина для переноски тяжестей. Спящий Бог Войны, работающий грузчиком, пока история готовит для него настоящую сцену.

Ночь опускается на Йорк. Завтра — дорога. Завтра — начало конца привычного мира.

Таверна «Слепой Мельник» у самых доков — не место для отдыха. Это преддверие чистилища.

Дверь, обитая железом, распахивается от удара плечом. Внутрь врывается клуб пара и ледяного ветра, смешиваясь с густым, табачным чадом зала. Шум ударяет по ушам стеной: рев сотни глоток, стук кружек, визг служанок, фальшивая трель лютни, которую никто не слушает.

Виктор входит.

Пригибается, чтобы не задеть притолоку. Гамбезон промок насквозь. Ткань потяжелела, впитала влагу йоркширского дождя, пахнет псиной. Холод пробрался внутрь, остужая мышцы, делая движения тягучими. Телу нужно тепло.

Взгляд сканирует помещение.

Полумрак, разрезанный лучами от сальных факелов. Столы забиты телами. Солдаты, матросы, портовые шлюхи. Красные, потные лица. Рты, разинутые в крике или смехе. Зубы гнилые, глаза шальные. Здесь пьют, как в последний раз. Для многих это правда. Завтра — море. Послезавтра — война.

В дальнем конце зала — очаг.

Огромный, каменный зев, в котором ревет огонь. Пламя лижет черные от сажи стены. Жар чувствуется даже у порога. Это цель.

Но путь прегражден.

У самого огня, заняв лучший стол, сидит компания. Пятеро. Ландскнехты, судя по разномастным доспехам и широким шляпам с перьями. Наемники. Люди, продающие смерть за золото. Они громче всех. Жрут жареное мясо, бросая кости на пол. Лапают визжащую девку.

В центре — гигант. Не такой высокий, как Виктор, но шире в поясе. Гора жира и мяса, обтянутая бычьей кожей. Лицо — красный блин с маленькими, злобными глазками. Шрам через весь лоб.

Виктор начинает движение.

Он идет сквозь толпу, как баржа сквозь камыш. Люди отлетают в стороны. Кто-то пытается возмутиться, хватается за нож, но, увидев спину проходящего, умолкает. Инстинкт самосохранения в тавернах работает быстрее разума.

Шаг. Еще шаг.

Пространство перед очагом. Жар обжигает лицо, высушивая влагу на коже. Приятно. Мышцы расслабляются. Руны на руках наливаются теплом.

Наемники замечают чужака.

Разговоры за столом стихают. Красный гигант — его зовут Грут, или Грат, имя не важно, важна масса — медленно поворачивает голову. В руке — оловянная кружка размером с ведро.

— Ты заблудился, жердь? — голос Глaваря гулкий, булькающий жиром. — Места заняты. Проваливай к параше.

Смех. Свита поддерживает вожака. Девка на коленях хихикает, глядя на мокрого, мрачного пришельца.

Виктор не отвечает. Он смотрит на огонь. Ему нужно тепло. Стол мешает. Люди мешают.

Он делает шаг вперед. Рука тянется к пустой табуретке у края огня. Просто сесть. Просто высохнуть.

Удар.

Кружка летит в голову. Тяжелый оловянный снаряд, пущенный умелой рукой. Виктор чуть склоняет голову. Кружка пролетает в дюйме от уха, врезается в стену. Эль брызжет пеной.

Теперь тишина накрывает и соседние столы. Таверна замирает. Все любят драки. Особенно когда дерутся большие звери.