Виктор остановился в тени. Наблюдал.

Упорство. Глупое, человеческое упорство. Вместо того чтобы бросить, обойти, сдаться, она продолжала толкать неподъемное.

Он шагнул вперед. Сапоги хрустнули по гальке.

Елена вздрогнула, резко обернулась. Прядь волос упала на лицо, прилипла к потному лбу. В глазах мелькнул испуг, тут же сменившийся узнаванием.

— Ты… — выдохнула она.

Виктор не ответил. Подошел к камню.

Оценил вес. Фунтов триста. Неудобная форма, не за что ухватиться.

Он встал рядом. Жест рукой — «отойди».

Елена отступила, вытирая руки о подол платья.

Виктор присел. Пальцы — стальные крючья — нашли выступы в шершавом камне. Спина напряглась. Ноги уперлись в землю.

Рывок.

Без стона. Без видимого усилия. Только жилы на шее вздулись канатами.

Камень скрежетнул, неохотно поддаваясь чудовищной силе, и перевернулся, отлетая в сторону. Глухой удар о землю сотряс подошвы.

Путь открыт.

Виктор выпрямился. Отряхнул ладони. Посмотрел на нее.

— Тяжелый, — констатировал факт.

— Для меня — да. Для тебя — пушинка.

Она смотрела на него не как на спасителя, а как на стихийное бедствие, которое решило помочь.

— Зачем тебе туда? — кивок на темный провал входа.

— Там сухо. И прохладно. Можно хранить травы. И… спать, если наверху станет опасно.

Она подошла к входу. Заглянула внутрь.

— Спасибо. Я билась с ним два дня.

— Два дня ты тратила силы на камень. Глупо.

— У меня нет выбора. Я одна. Приходится быть сильной. Или упрямой.

Она повернулась к нему. Луна освещала лицо, делая его бледным, почти прозрачным.

— У тебя пустые руки сегодня, — заметила она.

— Охота была плохой. Пустыня пуста.

— Ты пришел не за водой. И не принес еды. Зачем?

Вопрос повис в воздухе, звенящий, как натянутая струна.

Виктор молчал. Слов не было. Язык солдата беден на описания чувств. Как объяснить, что тянет не голод желудка, а голод другого рода?

Он шагнул к плоскому камню, служившему столом. Сел.

Это был ответ. «Я пришел быть здесь».

Елена поняла. Она не стала допытываться.

Подошла к очагу — небольшому углублению в земле, обложенному камнями. Там тлели угли.

— Садись ближе. Ночи холодные.

Она подбросила пару веток оливы. Огонь вспыхнул, разгоняя тени.

В свете костра Виктор увидел ее руки. Ссадины. Свежие царапины от камня. Грязь под ногтями.

Он протянул свою руку. Указал на ее ладони.

— Больно?

— Терпимо.

— Мазь.

— Что?

— Твоя мазь. Арника. Намажь.

Она усмехнулась. Грустная, ломаная улыбка.

— Лекарь учит лекаря?

Но послушалась. Достала горшочек. Смазала ссадины.

Запах трав поплыл над руинами, смешиваясь с дымом оливы.

Разговор не клеился. Слова были чужими, неуклюжими кирпичами, из которых трудно построить мост.

Виктор смотрел на огонь.

— Твой дом? — спросил он, обводя рукой руины.

Елена кивнула.

— Был.

Она подняла ветку, поворошила угли. Искры взлетели вверх, к звездам.

— Здесь была кухня. Там, — жест в сторону обрушенной стены, — спальня. У отца была мастерская. Он делал масло. Лучшее оливковое масло в округе.

Голос дрогнул, но не сломался.

— Мать ткала. У нас был станок. Большой, дубовый. Он горел долго. Я слышала, как он трещал.

Виктор слушал. Он умел слушать. В кургане, в темноте, он слушал тишину веками. Здесь тишина была наполнена смыслом.

— Ты видела?

— Нет. Я слышала.

Она обхватила плечи руками, словно ей стало холодно.

— Я была у ручья. Стирала. Услышала крики. Побежала. Увидела дым.

Она замолчала. Глотала воздух, как рыбу, выброшенную на берег.

— Они… они ждали у дверей. Отец вышел с ножом для обрезки лозы. Против мечей. Смешно.

— Это не смешно. Это храбрость.

— Это глупость! — выкрикнула она внезапно. Глаза вспыхнули яростью. — Он умер за секунду! Просто кусок мяса на земле! А мать… они затащили ее внутрь. И заперли двери. И подожгли.

Виктор не шевелился. Статуя скорби. Он знал эти истории. Он сам был частью таких историй сотни раз. Иногда — тем, кто поджигал. Иногда — тем, кто смотрел.

Зверь помнил запах горящей плоти. Человек помнил ужас в глазах выживших.

— Ты спряталась?

— В цистерне. Старой, сухой яме для воды. Там были пауки и скорпионы. Но они были добрее людей. Я сидела там, пока крыша не рухнула. Пока крики не стихли.

Она посмотрела на Виктора. Взгляд был сухим, горячим.

— Ты спрашивал, кого я боюсь. Я боюсь людей, Виктор. Не мертвецов. Не демонов. Людей. У них нет правил. У волка есть правила. У шакала есть стая. У человека есть только жадность и жестокость.

— Я человек, — глухо сказал Виктор.

— Нет.

Она покачала головой.

— Ты не человек. Я видела твои глаза. Я видела твою кожу. Ты что-то другое. Древнее. Может, ты и есть тот самый волк, о котором забыли люди.

— Волки убивают.

— Волки санитары. Они убивают больных. И защищают своих.

Она придвинулась ближе к огню.

— Почему ты здесь, Виктор? Почему не в Европе? Не в своем холодном Йорке?

— Король позвал.

— И ты пошел? Как собака на свист?

— Как меч в руку. Меч не спрашивает, зачем его вынули из ножен. Он просто рубит.

Елена взяла прутик, начала рисовать на пепле узора. Круги. Спирали.

— У тебя нет своей воли?

— Воля приносит боль. Выбор приносит сомнения. Приказ — это покой.

— Покой могилы.

— Это тоже покой.

Она посмотрела на него с жалостью. Не с той жалостью, которой одаривают калек, а с той, с какой смотрят на сильного зверя в тесной клетке.

— Ты ищешь не покоя. Ты ищешь искупления.

— У меня нет грехов. Я оружие. Оружие не грешит.

— Оружие держат руки. А у тебя есть свои руки. И сердце. Оно бьется. Я слышала.

Она протянула руку. Коснулась его груди. Там, где под гамбезоном и кожей билось огромное, мощное сердце. Тук… тук… тук…

Редкие удары. Удары молота.

Виктор замер. Дыхание остановилось. Прикосновение жгло через слои ткани.

— Оно живое, — прошептала она. — И ему больно.

Он перехватил ее руку. Осторожно. Его ладонь накрыла ее пальцы полностью.

— Не трогай. Опасно.

— Что опасно? Чувствовать?

— Привыкать.

Он отпустил ее руку. Резко встал. Огонь отбросил его тень на стену — огромную, искаженную, рогатую тень демона.

— Мне пора.

— Ты убегаешь, — констатировала она.

— Я ухожу. Война не ждет.

— Война подождет. Она вечная. А я… я здесь. И я живая.

Виктор шагнул к выходу из руин. Но остановился у камня, который сдвинул в начале.

Повернулся.

— Крыша.

— Что?

— Ты сказала, крыша рухнула.

— Да. В доме.

— Где ты спишь?

— Под навесом. Из циновок. Если дождь — мокну.

Виктор посмотрел на небо. Туч не было, но сезон дождей приближался. Зима в Святой Земле — это грязь и ледяная вода с небес.

— Я починю.

— Что?

— Крышу. В том погребе. Камень я убрал. Но там нет двери и свод, наверное, течет. Я приду. Принесу инструменты. Доски.

— Зачем?

— Чтобы было сухо.

Он не стал ждать ответа. Шагнул в темноту.

Спуск в долину был бегом. Бегством.

Она была права. Он убегал. Не от нее — от того, что она будила внутри.

«Сердце живое».

Бред. Сердце — это мышца. Насос.

Но почему тогда этот насос сейчас качает не кровь, а расплавленный свинец? Почему в груди тесно?

Жан ждал внизу, у подножия холма. Парень дрожал от холода, кутаясь в рваный плащ.

— Ты быстро сегодня, — стуча зубами, заметил он. — Что, прогнала?

— Нет.

— А чего тогда такой… такой?

— Какой?

— Будто привидение увидел.

Виктор посмотрел на Жана. Мелкий, грязный, вороватый. Человек. Слабый, жалкий человек.

Но Жан был здесь. Ждал. Не убежал.

— Пошли, Крыса. Завтра тяжелый день.

— А что завтра? Опять копать?

— Нет. Искать.