— Что искать? Золото?

— Доски. И гвозди.

Жан поперхнулся воздухом.

— Зачем нам доски? Гробы колотить?

— Крышу.

— Кому? Нам? В траншее?

— Ей.

Жан остановился. Разинул рот.

— Ты… ты серьезно? Мы на войне! А ты хочешь строить дом сарацинке?

— Она христианка.

— Какая разница! Это… это безумие, Виктор! Если узнают…

— Если узнают — убью.

Виктор зашагал дальше. Твердо. Уверенно.

Цель появилась. Простая, понятная, материальная цель. Не абстрактное «спасение души», а конкретная задача: починить крышу.

Зверь любил задачи. Зверь понимал работу.

Таскать камни. Рубить дерево. Вбивать гвозди.

Это было лучше, чем убивать. Это было созидание.

Строить. Впервые за сотни лет — строить, а не разрушать.

Они вошли в лагерь. Запах гари снова ударил в нос, но теперь он не казался таким безнадежным.

Где-то там, на холме, был другой мир. И Виктор собирался укрепить этот мир своими руками. Сделать его прочнее. Защитить от дождя и ветра.

И, может быть, защитить от самого себя.

Бертран у костра не спал. Точил нож о камень. Вжик… вжик… вжик…

Увидев Виктора, сержант поднял бровь.

— Гуляешь?

— Разведка.

— И как?

— Тихо.

— Тихо… — Бертран сплюнул. — Тишина перед бурей. Ричард приказал готовить штурмовые башни. Через три дня пойдем на приступ. Молись своим богам, здоровяк, чтобы стены упали раньше, чем мы.

Виктор прошел мимо. Три дня.

У него есть три ночи.

За три ночи можно построить дворец, если работать быстро. Или хотя бы залатать дыру в крыше погреба, чтобы одной женщине было где укрыться от дождя.

Он лег на землю. Земля была жесткой, но это не имело значения.

В голове крутилась схема. Балки. Настил. Гидроизоляция — смола или глина? Глина доступнее.

Он заснул с мыслями плотника, а не солдата.

И это был лучший сон за всю осаду.

Утро принесло не только жару, но и смерть нового сорта. Ветер, дувший с моря, стих, и над лагерем повис смрадный купол. Воздух застоялся, превратившись в бульон из бактерий. Люди начали падать прямо на построениях. Не от стрел — от слабости. Лица становились серыми, глаза проваливались, кожа горела.

Тиф. Или новая форма лихорадки. Названия не имели значения, имел значение результат: армия таяла.

В отряде Бертрана из двадцати человек на ногах осталось двенадцать. Остальные валялись в шатрах, бредя и испражняясь под себя.

Виктор стоял в строю. Неподвижный. Монолитный. Болезнь обходила его стороной. Бактерии и вирусы попадали в его кровь и умирали, столкнувшись с иммунитетом древнего существа. Он мог пить из чумной лужи и есть мясо павшей лошади — его организм перерабатывал всё, извлекая энергию.

— Работ сегодня не будет, — объявил Бертран. Голос сержанта сипел. Он сам выглядел неважно: лоб в испарине, руки трясутся. — Карантин. Сидеть в секторе. Кто выйдет за периметр — повесят. Приказ короля. Боятся, что разнесем заразу.

Карантин означал безделье. А безделье в лагере смерти — это пытка. Солдаты сидели, глядя друг на друга, ожидая, кто упадет следующим. Играли в кости на щелбаны — денег ни у кого не осталось. Молились. Или просто тупо смотрели в одну точку.

Виктор не сидел. Статика хороша для ожидания боя, но не для наблюдения за тем, как гниют товарищи.

В шатре, где лежали больные, стоял тяжелый дух. Жан «Крыса» был там. Не как больной — как санитар поневоле. Он бегал между лежанками с кувшином воды, вытирал лбы, выносил горшки.

Виктор вошел внутрь. Пришлось пригнуться — он задевал головой полог.

— Как они? — глухой вопрос.

Жан обернулся. Лицо парня было мокрым от слез и пота.

— Плохо, Виктор. Трое уже не дышат. Бертран сказал вынести, но я… я не могу. Они тяжелые.

— Вынесу.

Виктор подошел к первому телу. Молодой лучник из Уэльса. Умер с открытыми глазами.

Поднял тело на руки. Легкое. Болезнь высосала все соки.

Вынес наружу. Положил у дороги, где проезжала похоронная телега.

Вернулся. Вынес второго. Третьего.

Механическая работа. Без эмоций. Просто очистка пространства.

Вернувшись в шатер, он увидел, как Жан пытается напоить старика-ополченца (того самого, за которого Виктор копал вчера). Старик кашлял, вода текла по подбородку.

— Воды… мало… — шептал он. — Горячая…

Вода в кувшине была теплой, почти горячей от жары. Она не утоляла жажду, только дразнила.

Виктор взял кувшин. Попробовал. Помои.

— Это пить нельзя. Это яд.

— Другой нет! — вскрикнул Жан. — Интендант закрыл склад! Говорит, вода только для здоровых, чтобы могли воевать. А эти… эти уже списаны!

Виктор поставил кувшин. Глаза сузились. Синий огонь на дне зрачков.

— Списаны?

— Так сказал лекарь. «Не тратьте ресурс на мертвецов».

Виктор вышел из шатра.

На улице стояло пекло. Солнце в зените.

Он пошел не к интенданту. Спорить с крысами в тылу бесполезно. Он пошел к коновязи рыцарей.

Там, под навесом, стояли бочки. Охраняемые. Для лошадей благородных донов. Лошади стоили дороже пехоты. Им давали воду. Привозную. Чистую.

У навеса стояли двое стражников. В кольчугах, с алебардами. Сытые.

Виктор подошел. В руках — два пустых ведра.

— Стоять! — алебарда перегородила путь. — Куда прешь, деревенщина? Это вода для господских коней.

— Людям нужна вода.

— Люди перебьются. Пшел вон, пока зубы целы.

Виктор не остановился. Он просто шел. Алебарда уперлась ему в грудь. Острие царапнуло гамбезон.

— Я сказал — стоять!

Левая рука Виктора метнулась вперед. Схватила древко алебарды.

Хруст.

Толстое древко из ясеня переломилось пополам, как сухая спичка.

Стражник уставился на обломок в своих руках. Его глаза округлились.

Второй стражник замахнулся мечом.

Виктор шагнул внутрь замаха. Удар плечом. Короткий, без размаха.

Стражник отлетел на пять шагов, врезался в столб навеса и сполз вниз, хватая ртом воздух. Броня не спасла от удара живым тараном.

Первый стражник попятился, бросив обломок алебарды.

— Ты… ты кто?

— Водонос.

Виктор подошел к бочке. Зачерпнул ведрами. Вода была прозрачной, пахла деревом.

Наполнил до краев.

Развернулся и пошел обратно. Спокойно. Не оглядываясь.

Стражники не решились преследовать. Они видели, как он сломал ясень. Они поняли: связываться с этим существом — себе дороже. Лучше сказать господину, что напал отряд бешеных сарацин.

Виктор принес воду в шатер.

— Пейте.

Жан смотрел на ведра, как на чудо.

— Откуда?

— От лошадей. Пей.

Он сам прошелся по рядам. Приподнимал головы умирающих. Вливал воду в пересохшие рты. Аккуратно. По капле.

Его огромные руки, способные ломать хребты и древки, действовали с нежностью сиделки.

Старик-ополченец открыл глаза. Глотнул прохлады.

— Ангел… — прошептал он. — Ты ангел…

— Нет. Я просто тот, кто носит ведра.

В углу шатра, в тени, стоял отец Томас. Священник пришел исповедовать, но застыл, наблюдая.

Он видел, как Виктор сломал алебарду. Он шел следом, прячась за палатками.

И теперь он видел, как «зверь» поит больных.

Томас подошел.

— Ты нарушил приказ, — тихо сказал он. — И напал на стражу. За это могут повесить.

Виктор не обернулся. Продолжал поить парня с лихорадкой.

— Пусть вешают. Веревка порвется.

— Гордыня, — покачал головой Томас. Но в голосе не было осуждения. — Ты спасаешь тела, Виктор. Но что с душами?

— Душе легче лететь на небо, когда горло не горит от жажды.

Томас посмотрел в ведро. Зачерпнул ладонью воду. Умыл лицо.

— Чистая… — вздохнул он. — Знаешь, я молился о дожде. А Господь прислал громилу с ведрами. Пути Его неисповедимы.

Он посмотрел на Виктора пристально.

— Ты не болеешь. Почему? Я вижу, ты дышишь этим воздухом. Ты трогаешь их язвы. И ты чист.

— У меня кровь плохая. Зараза не берет.