— Или слишком хорошая?

Священник наклонился к уху Виктора.

— Ты ходишь ночами в холмы. Я знаю. Я следил. Не до конца… старые ноги не успевают. Но я видел направление.

Виктор замер. Рука с кружкой остановилась.

— Там ничего нет. Руины.

— Там есть жизнь. Я чувствую. Ты возвращаешься оттуда другим. Светлее. Мягче.

Томас положил руку на плечо Виктора.

— Береги это, сын мой. Что бы там ни было. Женщина, клад, или сам Дьявол. Если это делает тебя человеком — береги. Потому что здесь, — он обвел рукой гниющий лагерь, — человеческого осталось мало.

Виктор встал. Он был на голову выше священника.

— Я не человек, падре. Вы сами сказали.

— Я ошибался. Звери не носят воду умирающим. Звери выживают сами. А ты… ты заботишься. Значит, душа есть. Даже если она черная и в шрамах.

Виктор взял пустые ведра.

— Мне нужно еще. Воды мало.

Он пошел к выходу.

Томас смотрел ему вслед. Перекрестил спину гиганта.

— Credo quia absurdum, — прошептал священник. — Верую, ибо абсурдно. Ангел с лицом убийцы. Спаси нас всех, Господи, от такой милости.

Виктор снова пошел к коновязи. Стражники увидели его издалека и… отвернулись. Сделали вид, что не замечают.

Сила. И уверенность.

Виктор набрал еще воды.

Сегодня никто не умрет от жажды в его отряде.

А ночью… ночью он пойдет строить крышу.

Потому что вода спасает тело, а надежда спасает то, чего у него нет, но что так настойчиво ищут в нем другие.

Ночь пришла, как сообщница — в черном плаще, скрывающем лица и намерения. Лагерь, измотанный дневной жарой и эпидемией, погрузился в тревожное забытье. Часовые на вышках боролись со сном, опираясь на копья, а патрули ходили реже, избегая темных углов, где можно было наступить на спящего или мертвеца.

Для Виктора это было идеальное время. Время мародеров и строителей.

Материал нашелся на задворках инженерного парка. Разбитая баллиста, которую так и не починили после обстрела. Массивные дубовые балки, расщепленные камнем, лежали в грязи, никому не нужные. Рядом — остатки телеги с крепкими бортами. И главное — ящик с ржавым железом: скобы, гвозди, обломки цепей.

Виктор двигался бесшумно. Тень среди теней.

Он выбрал три доски. Тяжелые, мореный дуб, способный выдержать удар тарана. Для обычного человека — неподъемная ноша. Для Виктора — просто неудобный груз.

Связал их веревкой. Закинул на плечо. Сверху — мешок с мелкими деревяшками и инструментами (молоток, украденный у плотников, и клещи).

Вес давил на плечо, но это была приятная тяжесть. Тяжесть созидания. Нести смерть легче, но от нее на душе остается нагар. От дерева пахло смолой и старостью, а не кровью.

Путь через «Ничью землю» с таким грузом был рискованным. Приходилось идти медленно, обходя воронки, чтобы не поскользнуться и не наделать шума. Доски скрипели, терлись друг о друга. Звук казался оглушительным в тишине ночи.

Виктор останавливался каждые сто шагов. Слушал.

Ветер. Цикады. Далекий вой шакалов. Патрулей нет. Саладину тоже нужно спать.

Подъем к руинам занял больше времени, чем обычно. Пот заливал глаза, мышцы спины гудели. Ноги скользили по осыпи.

Но вот и арка. Тимьян. Запах дома.

Елена не спала.

Она сидела у входа в расчищенный вчера погреб. Рядом горел маленький костер — угли, прикрытые камнями, чтобы свет не был виден издалека. На углях стоял котелок. Запахло мясным бульоном. Заяц.

Увидев фигуру с ношей, она встала. Нож в руке не появился — она узнала походку. Узнала силуэт, несущий крест из досок.

Виктор сбросил ношу на землю. Глухой стук.

— Дерево, — выдохнул он, вытирая лоб рукавом. — Дуб. Крепкий.

Елена подошла, коснулась шершавой поверхности доски.

— Откуда?

— Баллиста. Она больше не будет убивать. Теперь будет крышей.

— Крыша из оружия… — она покачала головой. — В этом есть ирония.

— В этом есть смысл. Защита вместо атаки.

Виктор не стал терять времени. Ночь коротка.

Он достал молоток. Обмотал боек куском тряпки, чтобы приглушить звук ударов.

— Нужен свет. Ближе.

Елена поднесла плошку с маслом и фитилем. Слабый, дрожащий огонек осветил фронт работ.

Погреб представлял собой каменный мешок, уходящий в склон холма. Стены надежные, кладка еще римская или византийская. Но свод обрушился, оставив зияющую дыру, через которую внутрь попадали дождь и ветер.

Виктор оценил проем. Широкий. Доски лягут впритык.

Он поднял первую балку.

Елена попыталась помочь, подхватить конец.

— Оставь, — буркнул он. — Раздавит. Свети.

Он поднял брус над головой. Мышцы вздулись буграми, разорвав остатки швов на рукавах гамбезона. Ноги уперлись в землю, уходя в грунт на дюйм.

Статика. Рывок. Толчок.

Балка легла на края каменной кладки.

Идеально.

Вторая. Третья.

Основа готова.

Теперь настил.

Виктор работал споро. Он не был плотником, но руки помнили. Память тела хранила навыки десятков жизней. Может, когда-то он строил драккары? Или возводил частоколы вокруг римских лагерей?

Руки знали, как держать молоток. Как забивать гвоздь с одного удара.

Тук. Глухой, мягкий звук. Гвоздь вошел в дуб по самую шляпку.

Тук.

Елена смотрела завороженно. Она видела не солдата. Она видела мастера.

В этом было что-то первобытное. Мужчина строит убежище. Женщина держит огонь. Архетип, вшитый в подкорку человечества.

— Ты умеешь, — тихо сказала она.

— Руки помнят. Голова — нет.

— Может, в прошлой жизни ты был строителем?

— Может. А может, я ломал то, что строили другие, и запомнил, как это устроено.

Он укладывал поперечные доски, куски бортов телеги. Щели забивал мхом и глиной, которую Елена замешивала тут же, в старой корзине.

Работа шла молча. Слова были не нужны. Было дыхание. Был ритм. Было общее дело.

Виктор чувствовал странное спокойствие. Зверь внутри, обычно рычащий и требующий крови, затих. Зверь свернулся калачиком у огня и наблюдал. Ему нравилось.

Оказывается, созидание дает ту же энергию, что и разрушение, только вкус у нее другой. Не металлический и соленый, а теплый и древесный.

Крыша была готова через два часа.

Грубая, некрасивая, собранная из мусора войны. Но прочная.

Виктор проверил на прочность — навалился всем весом. Держит. Даже не скрипнула.

Сверху набросали веток, дерна, камней — для маскировки и тепла.

— Готово, — он спрыгнул вниз, отряхивая ладони.

Елена стояла у входа. Смотрела на новое перекрытие.

— Теперь там сухо, — сказала она. Голос дрогнул. — Спасибо.

— Еще дверь. Нужна дверь.

— Двери нет.

— Сделаю. Завтра. Найду петли.

Она подошла к нему. В руках — глиняная миска.

— Ешь. Суп. Из твоего зайца.

Виктор взял миску. Горячо. Запах мяса и трав ударил в голову, вызывая головокружение.

Он сел прямо на землю, прислонившись спиной к свежей кладке.

Ел жадно, но аккуратно.

Вкус был невероятным. Не пресная лагерная баланда. Настоящая еда. С солью, с луком, с душой.

Елена села рядом. Она не ела — свою долю она, видимо, съела раньше, или оставила на завтра.

Она смотрела, как он ест.

— Вкусно?

— Лучшее, что я ел за сто лет.

Она улыбнулась. На этот раз улыбка коснулась губ.

— Ты не можешь помнить сто лет.

— Я помню голод. Он всегда одинаковый.

Виктор доел. Поставил миску.

Откинулся назад, глядя в перекрытие крыши. Сквозь щели между ветками не было видно звезд. Это было хорошо. Это значило — защита.

— Ты устал, — сказала она.

— Нет.

— Руки дрожат.

Он посмотрел на свои руки. Пальцы действительно мелко подрагивали. Напряжение отпускало.

— Это пройдет.

— Дай.

Она снова взяла его руку. На этот раз правую. Ту, что держала молоток.

Ее пальцы начали разминать его ладонь. Массировать мышцы, жесткие как камень. Надавливать на точки между костяшками.