— Делись, щегол, — прорычал один из громил, тыча пальцем в грудь парня. — Тебе много. Лопнешь. А нам силы нужны, мы рыцари, не то что ты, навозный жук.

Парень мотал головой, не смея ответить.

— Это моя пайка… Я два дня не ел…

— Теперь наша.

Громила выбил миску из рук солдата. Каша шлепнулась в грязь. Смех. Жестокий, лающий смех сытых хищников над слабой жертвой.

Фламандец замахнулся для удара — просто так, ради развлечения, чтобы добавить унижения.

Обычно Виктор прошел бы мимо. Это закон джунглей. Слабый умирает или подчиняется. Вмешиваться в чужие разборки — тратить энергию, наживать врагов. Зверь внутри был прагматичен: не твоя стая — не твои проблемы.

Но сегодня запах тимьяна на руке изменил настройки.

Искра. Та самая, о которой говорила Елена. «Забота лечит душу».

Виктор остановился.

— Жан, держи, — он сунул «Крысе» свой шлем.

Он шагнул в круг. Тень от его фигуры накрыла фламандцев.

Громила с опущенным кулаком обернулся. Увидел гиганта в грязном, рваном гамбезоне, с лицом, похожим на скалу.

— Чего надо, урод? Иди своей дорогой.

— Подними, — голос Виктора был тихим. Глухим. Как треск льда на озере.

— Что?

— Подними миску. И отдай ему свою.

Толпа затихла. Зеваки, ждавшие драки, почуяли кровь.

Фламандец побагровел. Его рука потянулась к ножу на поясе.

— Ты бессмертный, что ли? Или просто дурак? Я тебя сейчас на ремни порежу!

Он рванулся вперед, выбрасывая руку с ножом. Удар, рассчитанный на то, чтобы вспороть живот.

Виктор не стал уклоняться. Он сделал шаг навстречу. Вплотную.

Его левая рука — та самая, которую мыла Елена — перехватила запястье врага. Мягко. Без хруста костей. Просто остановила движение, как стена останавливает ветер.

Правая рука легла фламандцу на шею.

Не ударила. Не сжала горло, ломая хрящи.

Просто прижала.

Виктор смотрел в глаза громиле. Голубые льдинки против налитых кровью бычьих глаз.

— Вчера я убил троих, — сказал Виктор. Спокойно. Доверительно. — Одного лопатой. Другого удавил. Третьего… не помню. Ты хочешь быть четвертым? Из-за каши?

Фламандец замер. Он почувствовал силу в этой руке. Силу, которая могла оторвать ему голову прямо сейчас, но почему-то не делала этого. Он увидел в глазах Виктора не ярость, а пустоту. Бездну, в которую лучше не заглядывать.

Нож выпал из его пальцев в грязь.

— Нет… — прохрипел он.

Виктор отпустил его. Чуть подтолкнул в спину.

— Отдай ему пайку.

Фламандец, трясущимися руками, протянул свою миску перепуганному новобранцу. Тот схватил еду и юркнул в толпу, даже не сказав спасибо.

Виктор не ждал благодарности.

Он повернулся и пошел дальше. Толпа расступалась перед ним молча. Фламандцы смотрели ему вслед со смесью ненависти и страха, но никто не двинулся с места.

— Ты с ума сошел, — зашептал Жан, догоняя его. — Они же тебя запомнят! Ночью прирежут!

— Не прирежут. Они уважают только силу. А милосердие силы пугает их больше, чем жестокость.

— Милосердие? — Жан поперхнулся. — Ты назвал это милосердием? Ты чуть штаны ему не заставил наложить!

— Я не сломал ему руку. Это милосердие.

Они дошли до своего участка. Траншея у Проклятой Башни.

Здесь все было по-старому. Грязь, жара, свист стрел. Работа началась.

Виктор взял лопату. Инструмент лег в руку привычно, но теперь он не казался продолжением тела. Это был просто кусок железа и дерева.

Рядом работал старик-ополченец. У него тряслись руки, он едва ворочал тяжелый грунт. Сержант Бертран уже дважды орал на него, грозясь лишить воды.

Виктор копал свою норму. Быстро, мощно. Земля летела на бруствер черными комьями.

Он закончил свой участок к полудню. Обычно после этого он сидел бы в тени, экономя силы.

Зверь бы так и сделал.

Человек поступил иначе.

Виктор подошел к старику. Молча оттеснил его плечом.

— Иди, — буркнул он. — Отдохни.

— Сынок… да я… сержант увидит…

— Я копаю за двоих. Иди.

Старик посмотрел на него влажными глазами. В них было недоверие. В этом аду никто никому не помогал просто так.

— Храни тебя Господь, — прошептал он и пополз в тень.

Виктор продолжил копать. Лишняя нагрузка. Лишний пот. Зачем?

Он не знал. Просто чувствовал, что так надо. Что-то изменилось в механике мира. Вчера он был частью мясорубки. Сегодня он стал… смазкой? Или тормозом?

Елена. Ее имя пульсировало в голове в такт ударам сердца. Она верила, что он не зверь. И он, кажется, начал верить ей.

— Виктор! — оклик сверху.

На краю траншеи стоял отец Томас. Священник держался за деревянную подпорку, глядя вниз. Солнце создавало вокруг его головы нимб, но лицо было в тени.

— Поднимись. Дело есть.

Виктор воткнул лопату в дно траншеи. Вытер руки о штаны. Подтянулся, выбрался наверх.

Томас отвел его в сторону, за груду камней.

— Ты сегодня учудил у кухни, — сказал священник, глядя на Виктора прищуренным взглядом. — Фламандцы жаловались. Говорят, ты колдун. Загипнотизировал их парня.

— Я просто был убедителен.

— Убедителен… — Томас хмыкнул. Он достал из рясы яблоко. Сморщенное, зеленое, кислое даже на вид. — Держи.

Виктор взял яблоко.

— За что?

— За то, что не убил. Я видел тебя в деле, Виктор. Ты машина смерти. А сегодня ты остановился. Почему?

Виктор посмотрел на яблоко. Потом на священника.

— Может, я устал убивать, падре.

— Или нашел причину жить? — Томас попал в точку. Его глаза, обычно мутные от вина, сейчас были ясными. — Я видел, как ты уходил ночью. И как вернулся. От тебя пахнет не кровью. От тебя пахнет женщиной. И миром.

Виктор напрягся. Рука дернулась к ножу.

Томас поднял ладони.

— Спокойно. Я не донесу. Грех любви лучше греха убийства. Просто… будь осторожен. Акра ревнива. Она не любит, когда у ее солдат появляется кто-то еще, кроме нее.

Он перекрестил Виктора.

— Ешь яблоко. Витамины. Тебе понадобятся силы. Говорят, Ричард планирует большой штурм. И мы будем в первом ряду.

Священник ушел, шаркая сандалиями по камням.

Виктор остался стоять. Он поднес яблоко к лицу. Запахло кислым, свежим соком.

Он укусил. Скулы свело от кислоты, но это было приятно. Живой вкус.

Он вернулся в траншею.

Жан смотрел на него вопросительно.

— Что хотел святоша? Исповедовать?

— Угостить.

Виктор разломил остатки яблока. Протянул половину старику, за которого копал.

— Ешь, дед. Зубы еще есть?

Старик закивал, хватая угощение грязными пальцами.

День тянулся медленно. Жара, мухи, крики сержантов.

Но теперь это не давило так сильно. У Виктора была броня. Невидимая, но прочная.

Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел грот. Источник. И синий платок.

Он не был больше одиноким камнем в поле. Он был частью чего-то.

Пусть это «что-то» было хрупким, как крыло бабочки в урагане, но оно было.

Вечером, когда солнце начало красить стены Акры в цвет запекшейся крови, Бертран собрал отряд.

— Новость, герои, — сержант сплюнул. — Завтра нас снимают с земляных работ.

Радостный гул прошел по рядам.

— Не радуйтесь, идиоты. Нас приписывают к штурмовым лестницам. Послезавтра идем на стены. Мясо нужно там, наверху.

Тишина. Тяжелая, гробовая тишина.

Штурм. Это приговор. Саперы умирают от стрел и болезней. Штурмовики умирают от кипящей смолы, камней и мечей. Первые ряды на лестницах не живут дольше пяти минут.

Жан побледнел. Посмотрел на Виктора.

— Мы умрем?

Виктор положил руку ему на плечо. Тяжелую, надежную руку.

— Не завтра. Завтра еще есть день.

— А что мы будем делать завтра?

Виктор посмотрел на восток, туда, где за холмами прятались руины деревни.

— Завтра мы будем жить. И готовиться.

Он сжал кулак. Руны под кожей отозвались слабым теплом.

Путь Зверя менял направление. Теперь это был Путь Защитника.