— Я запоминаю, — ответил Виктор.

— Что?

— Жизнь. Там, внизу, — он кивнул в сторону лагеря, — только смерть. Гниль. А ты живая.

Она отложила хлеб. Вытерла руки о подол платья.

Посмотрела на его левую руку. Ту, что лежала на колене.

Костяшки были сбиты в кровь — последствия вчерашней драки в траншее. Корка грязи смешалась с сукровицей. Ноготь на указательном пальце почернел от удара молотком.

— Дай руку, — сказала она.

Виктор не шелохнулся.

— Она грязная.

— Я прачка. Грязь — моя работа. Дай.

Он протянул руку. Медленно, осторожно, словно боясь раздавить ее ладонь.

Ее пальцы коснулись его кожи. Прохладные. Сухие.

Контраст был шокирующим. Его рука — лапа медведя, покрытая шрамами, жесткая, как кора дуба. Ее рука — веточка ивы.

Она взяла влажную тряпку из корзины. Смочила ее в источнике.

Начала вытирать его кисть.

Осторожно, палец за пальцем. Смывая глину, кровь, сажу.

Вода была холодной, но от ее прикосновений шло тепло.

Виктор замер. Статика вернулась, но теперь она была другой. Не напряжение перед прыжком, а покой. Абсолютный покой.

Он чувствовал каждую шероховатость ткани. Каждое движение ее пальцев.

Боль в сбитых костяшках ушла. Осталось только ощущение чужого присутствия. Присутствия, которое не хотело убить.

— У тебя много шрамов, — сказала она, проводя пальцем по старому рубцу на тыльной стороне ладони. — Этот старый. От огня?

— От меча. Горячего.

— А этот? — она коснулась белой полосы на запястье.

— Кандалы.

— Ты был рабом?

— Я всегда раб. Войны.

Она подняла глаза. Встретилась с ним взглядом.

В ее глазах не было страха. Того страха, который он видел у Жана, у Бертрана, у врагов. Страха перед чудовищем.

Она видела не зверя. Она видела человека, запертого в клетке из мышц и костей.

— Нет, — твердо сказала она. — Раб не приносит хлеб. Раб берет, что дают. Ты выбираешь.

Она закончила обтирать руку. Достала из кармана маленький глиняный горшочек. Открыла. Запахло резко, травами и жиром.

Зачерпнула пальцем мазь. Нанесла на сбитые костяшки.

Щипало. Сильно. Но Виктор даже не моргнул.

— Это арника и зверобой, — пояснила она. — Вытянет воспаление. Заживет быстрее.

— На мне все заживает быстро.

— Знаю. Я видела плечо. Но душе тоже нужно лечение. Забота лечит душу, Виктор.

Она произнесла его имя. Не как кличку, не как проклятие. Мягко.

Виктор.

Он почувствовал странное в груди. Не сердцебиение. Тепло. Словно внутри разжался ледяной кулак, который он носил там годами.

Он хотел что-то сказать. Сказать, что у него нет души. Что он — инструмент, оружие, голем.

Но слова застряли в горле.

Потому что в этот момент, сидя в руинах под луной, держа за руку женщину, пахнущую чабрецом, он чувствовал себя живым.

Более живым, чем в бою.

Шорох.

Резкий звук осыпающегося камня где-то выше по склону.

Идиллия рассыпалась в прах.

Виктор выдернул руку. Мгновенная трансформация. Человек исчез, вернулся зверь. Мышцы напряглись, глаза вспыхнули холодным голубым огнем в темноте.

Он вскочил, закрывая собой Елену. Фальшион уже был в руке — никто не заметил, как он его достал.

— Тихо, — выдохнул он.

Она осталась сидеть. Не закричала. Только подобрала ноги под себя, сжавшись в комок.

Виктор сканировал темноту.

Там, на гребне стены. Движение. Тень.

Человек? Зверь?

Шакал.

Просто шакал, привлеченный запахом мяса.

Животное сверкнуло зелеными глазами и исчезло за камнями.

Виктор медленно опустил меч. Выдохнул.

Но момент был упущен. Реальность вернулась. Война была здесь, за порогом этого хрупкого убежища.

— Мне пора, — сказал он, не оборачиваясь. Голос снова стал глухим, металлическим.

— Ты вернешься? — спросил она.

— Да.

Он подошел к источнику. Наполнил бурдюки. Быстро, по-деловому.

Когда он уходил, она все еще сидела у стены, прижимая к груди остатки хлеба.

— Будь осторожен, Виктор, — донеслось ему в спину.

Он не ответил. Осторожность — для тех, кому есть что терять.

Хотя… теперь ему было что терять.

Он посмотрел на свою левую руку. Костяшки блестели от мази. Запах трав перебивал вонь гари.

Он сжал кулак.

Теперь эта рука могла не только убивать. Она помнила прикосновение.

Путь назад был быстрым.

Жан ждал его в условленном месте, трясясь от холода.

— Ты долго, — простучал зубами парень. — Я думал, тебя схватили.

— Держи, — Виктор бросил ему кусок мяса.

Жан поймал еду на лету. Впился зубами в вяленую говядину, как настоящий грызун.

— Мясо! Господи, настоящее мясо! Виктор, ты святой! Ты украл это у ангелов?

— У повара.

Они шли через «Ничью землю». Лагерь впереди светился огнями, дышал дымом.

Виктор чувствовал себя странно. Двойственно.

Одна часть его — солдат — сканировала местность, искала угрозы, планировала завтрашний бой.

Другая часть — та, что осталась в руинах, — все еще чувствовала прохладу воды и тепло женских пальцев.

Этот диссонанс был опасен. Он делал его уязвимым.

Но он не хотел от него избавляться.

Вернувшись на стоянку, Виктор лег на землю. Подложил под голову мешок.

Жан, сытый и довольный, уже храпел рядом.

Виктор поднес руку к лицу. Вдохнул запах мази.

Арника и зверобой.

Запах надежды.

Завтра Бертран погонит их расчищать завалы у Проклятой Башни. Там будет ад. Камнеметы, стрелы, греческий огонь.

Но сегодня ночью у него была тайна.

И эта тайна делала его сильнее любой брони.

Над Акрой взошла утренняя звезда. Венера.

Виктор смотрел на нее, пока веки не стали тяжелыми.

Зверь спал. Человек бодрствовал.

И человек улыбался. Едва заметно, уголками губ, в темноте, где никто не мог этого увидеть.

Рассвет над лагерем крестоносцев всегда наступал одинаково — с запахом мочи и криком муэдзина, доносящимся со стен Акры. Этот звук, тягучий и чужой, ввинчивался в уши, напоминая, что ты на вражеской земле. В ответ начинали бить колокола походных церквей, но их звон был жидким, дребезжащим, словно сама медь устала от войны.

Виктор открыл глаза за секунду до общего подъема. Обычно пробуждение было резким, как прыжок из ледяной воды. Сегодня оно было другим. Плавным. Медленным.

Первое, что он почувствовал — не привычную ломоту в суставах и не голод, а запах. Слабый, почти исчезнувший, но все еще различимый аромат на левой руке. Тимьян и зверобой.

Он поднес ладонь к лицу. Костяшки, смазанные ночью мазью, зажили. Краснота спала, короста подсохла и отваливалась чешуйками. Но главное — кожа помнила прикосновение прохладных пальцев.

— Подъем, крысы! — голос сержанта Бертрана прозвучал над ухом как удар хлыста. — Солнце встало, война ждет! Кто не встанет на счет «три» — останется лежать вечно!

Лагерь зашевелился. Кряхтение, кашель, матерная брань. Люди выползали из-под рваных одеял, похожие на личинок, потревоженных в гнилом пне.

Жан вскочил, протирая закисшие глаза. Он выглядел бодрее, чем обычно. Ночное мясо и вода сделали свое дело.

— Снилось… — прошептал он, натягивая сапоги. — Снилось, что я в таверне в Руане. И там жареный гусь. Целиком.

Виктор молча поднялся. Стряхнул пыль с гамбезона. Проверил фальшион. Привычные движения, доведенные до автоматизма. Но в них исчезла резкость. Машина войны получила смазку.

Путь к траншеям лежал через сектор фламандцев. Здесь всегда было грязно и шумно. Фламандцы, здоровые мужики с красными лицами, славились своим буйным нравом и любовью к поножовщине.

У полевой кухни собралась толпа. Очередь за пайкой — жидкой кашей на воде.

В центре толчеи назревал конфликт.

Трое фламандцев зажали в кольцо маленького, щуплого солдатика — видимо, из новобранцев. Парень прижимал к груди миску с кашей, глядя на амбалов с ужасом.