Звезды над головой начали бледнеть. Восток серел. Приближался новый день. День лопат, стрел и грязи.

Но теперь у Виктора была тайна. И эта тайна грела лучше, чем вино.

Он закрыл глаза и впервые за долгое время увидел сон без огня. Сон, в котором была просто вода. И тишина.

Дни в лагере под Акрой слились в одну бесконечную, мутную полосу, похожую на бред лихорадочного больного. Время потеряло счет. Рассветы приносили жару, закаты — холод и страх, а ночи были наполнены стонами и шорохами. Солнце, белый палач, всходило на эшафот неба каждое утро, чтобы медленно сдирать кожу с тысяч людей, копошащихся внизу, в грязи и собственных нечистотах.

Эпидемия, дремавшая в начале осады, теперь подняла голову. «Лагерная болезнь». Она не щадила ни рыцарей в шелках, ни пехоту в дерюге. Люди угасали за пару дней. Сначала живот скручивало узлом, потом начиналась рвота черной желчью, а следом приходила кровавая диарея, вымывающая жизнь капля за каплей. Человек высыхал, превращаясь в обтянутый пергаментом скелет, и умирал, лежа в луже собственной грязи.

Виктор шел сквозь ряды лазарета. Ему нужно было пройти здесь, чтобы сократить путь к интендантским складам. Воздух в шатре стоял плотный, сладковатый от запаха гангрены и кислого вина. Мухи — жирные, ленивые, с изумрудными брюшками — покрывали лица больных живой, шевелящейся маской. Санитары, с замотанными тряпками лицами, ходили между рядами, собирая урожай смерти. Тех, кто перестал дышать, стаскивали крючьями на волокуши.

Отец Томас был здесь. Священник сидел на табурете у изголовья умирающего юноши. Ряса Томаса, когда-то черная, стала серой от пыли и засаленной от жира. Он держал в дрожащих руках чашу с водой, пытаясь напоить парня, но вода текла мимо рта, на грязную рубаху.

— Пей, сын мой… — бормотал Томас. В его голосе не было веры, только механическая привычка. — Пей, и Господь облегчит страдания.

Парень не пил. Его глаза смотрели в потолок шатра, видя там что-то страшное. Губы шевелились беззвучно.

Виктор остановился на секунду. Тень от его фигуры упала на койку.

Священник поднял голову. Взгляд мутный, пьяный, но узнающий.

— А, это ты… — Томас криво усмехнулся. — Пришел посмотреть на жатву? Сегодня урожай богатый. Двадцать душ до полудня. Сатана пирует.

Виктор не ответил. Он смотрел на руки священника. На запястье, там, где рукав рясы задрался, виднелись темные пятна. Язвы.

Цинга. Или что-то хуже.

Священник перехватил взгляд, поспешно одернул рукав.

— Не смотри так, зверь. Мы все здесь гнием. Просто некоторые изнутри, а некоторые снаружи. Ты вот… ты не гниешь. Почему?

Вопрос повис в спертом воздухе.

Виктор шагнул дальше. Ему нечего сказать мертвецу, который еще ходит. Его цель была другой.

Еда.

Рацион урезали вдвое. Обозы из Европы задерживались, караваны из Яффы перехватывали летучие отряды Саладина. Солдаты ели плесневелые сухари и варили похлебку из кожи старых седел. Голод стал постоянным спутником, злым псом, грызущим внутренности.

Но зверь внутри требовал мяса. Регенерация — дорогое удовольствие. Она жрала ресурсы тела быстрее, чем топка жрет уголь.

Виктор подошел к полевой кухне. Огромные котлы, покрытые сажей, стояли пустыми. Повар, толстый фламандец с красным лицом, рубил топором кость какой-то павшей клячи. Осколки летели во все стороны.

— Чего надо? — буркнул он, не прекращая работы. — Обед через час. И не надейся на добавку, оглобля.

Виктор молча положил на разделочный стол монету. Золотой динар. Трофей с того самого нубийца, убитого лопатой. Золото блеснуло на грязном дереве, как маленькое солнце.

Топор замер. Глаза повара сузились, превратившись в щелочки. Он огляделся по сторонам. Никого.

— Откуда?

— Не твое дело.

— Что хочешь?

— Мяса. Не эту падаль. Нормального. И хлеба. Чистого.

Повар хмыкнул, накрыл монету ладонью. Ловким движением смахнул ее в карман передника.

— Подожди.

Он нырнул в палатку с припасами. Вернулся через минуту, держа сверток, завернутый в промасленную тряпку.

— Вяленая говядина. Из запасов герцога Бургундского. И полкаравая белого. Если кто спросит — ты это не у меня брал. Я тебя не видел.

Виктор взял сверток. Тяжелый. Пахнет солью и пряностями. Настоящая еда.

Он спрятал добычу за пазуху гамбезона. Кивнул повару.

Сделка завершена.

Вечер пришел как избавление. Жара спала, уступив место душным сумеркам. Лагерь затихал, готовясь к очередной ночи кошмаров.

Виктор сидел у своей стены, делая вид, что чинит ремень щита. Жан «Крыса» спал рядом, дергаясь во сне. Парень отощал еще сильнее, кожа да кости. Он кашлял во сне, сухим, лающим кашлем. Пыль легких.

Виктор посмотрел на сверток за пазухой.

Половина мяса — Жану. Когда проснется. Пусть поест. Ему нужны силы, чтобы таскать корзины.

Остальное — с собой.

Путь к руинам стал привычным. Виктор знал каждый камень, каждую воронку на «Ничьей земле». Он двигался в темноте уверенно, как хищник в своем лесу. Патрули сарацин, снайперы, шакалы — все это были переменные уравнения, которые его мозг решал автоматически, выстраивая безопасный маршрут.

Сегодня луна была полной. Огромный желтый диск висел над холмами, заливая пустошь призрачным светом. Тени были резкими, черными.

Он добрался до оврага. Поднялся по склону.

Запах тимьяна встретил его на границе руин. Невидимая черта, отделяющая ад от чистилища.

Виктор замедлил шаг. Сердце, обычно работающее как насос, ровно и мощно, вдруг сбилось с ритма. Пропустило удар.

Зачем он идет сюда?

Вода? Да, нужна вода.

Но бурдюки на поясе были лишь предлогом.

Он вошел под своды разрушенной арки.

Тишина. Только журчание источника и стрекот цикад.

Ее не было у воды.

Виктор замер. Тревога, холодная и острая, кольнула под ребрами. Неужели ушла? Или… нашли?

Он огляделся. Корзина с бельем стояла на прежнем месте, у камня. Значит, здесь.

Он шагнул вглубь развалин, туда, где уцелела часть стены старого дома.

Она сидела на земле, прислонившись спиной к кладке. Ноги подобраны, голова опущена на колени. Спит?

Виктор подошел ближе. Тень упала на нее.

Она вскинула голову. Быстро, резко. В руке блеснул нож — маленький, кухонный, для чистки овощей.

Увидев его, она выдохнула. Нож опустился.

— Ты ходишь тихо для такого великана, — голос был хриплым, усталым.

Виктор присел на корточки напротив. Соблюдая дистанцию. Три шага. Граница безопасности.

— Я принес, — он достал сверток из-за пазухи.

Развернул тряпку.

Мясо. Темное, волокнистое, пахнущее солью. И хлеб. Белый, мягкий хлеб, который в лагере видели только на столе у короля.

Глаза Елены расширились. Она смотрела на еду не с жадностью, а с недоверием.

— Это… для кого?

— Для тебя.

Она покачала головой.

— У меня есть лепешки. И сыр. Солдатам нужнее.

— Солдаты мертвы. Или скоро умрут. Ешь.

Он положил еду на плоский камень между ними. Как подношение.

Она смотрела на него. В лунном свете ее лицо казалось высеченным из мрамора. Темные круги под глазами, запавшие щеки. Война брала свое и с нее.

Она протянула руку. Взяла кусок хлеба. Отломила маленький кусочек. Положила в рот.

Закрыла глаза.

Видно было, как расслабляются мышцы лица. Вкус нормальной еды. Забытый вкус мира.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Ты… ты крадешь это?

— Меняю. Золото на жизнь.

Она ела медленно, с достоинством. Не хватала куски, не глотала не жуя, как делали голодные в лагере.

Виктор смотрел на нее. Просто смотрел. Его взгляд, обычно сканирующий угрозы, теперь был прикован к движению ее рук. Тонкие запястья. Длинные пальцы с коротко остриженными ногтями. На среднем пальце — мозоль от иглы или веревки.

Живые руки. Теплые.

Она заметила его взгляд. Перестала жевать.

— Почему ты смотришь?

Вопрос был прямым. Без кокетства.