Они не заметили. Лошадь переступила копытами, сбросив комок земли вниз, на плечо Виктора, и пошла дальше.

Стук копыт затих.

Жан поднял голову из грязи. Его трясло.

— Пронесло… Господи, они были в двух шагах.

— Вставай. У нас мало времени. Луна скоро выйдет.

Они выбрались из оврага. Теперь путь лежал вверх, по склону холма.

Воздух здесь был другим. Запах гари и мертвечины остался внизу, в долине. Сюда ветер приносил ароматы сухих трав. Полынь. Шалфей. И… тот самый запах. Чабрец. Тимьян.

Запах, который Виктор запомнил у реки.

Он вел их, как маяк.

Развалины деревни появились неожиданно. Груды камней, остатки стен, торчащие как гнилые зубы. Когда-то здесь жили люди. Растили виноград, давили масло. Теперь здесь жили только скорпионы и тени.

Но среди руин чувствовалась жизнь. Не явная, скрытая. Протоптанная тропинка. Сломанная ветка оливы. Запах дыма — не пожарища, а очага.

Виктор остановился у остатков каменной арки.

— Жди здесь, — приказал он Жану. — Смотри в оба. Если увидишь кого-то с оружием — беги назад. Не геройствуй.

— А ты?

— Я проверю источник.

Жан присел за кустом терновника, сжимая в руке нож.

Виктор шагнул под арку.

Внутри руин было тихо. Стены глушили ветер.

Он шел на звук воды. Журчание. Тихое, мелодичное, похожее на смех ребенка. В этом мире грохота и криков такой звук казался чудом.

Источник бил из-под скалы, в небольшой грот, скрытый от глаз густыми зарослями инжира. Вода собиралась в каменную чашу, переливалась через край и уходила ручьем вниз, в долину.

Вода была чистой. Кристальной. В ней отражались звезды.

Виктор подошел к чаше. Опустился на колени.

Снял шлем. Положил его на мох.

Зачерпнул воду ладонями.

Холод. Ледяной шок, обжигающий пальцы.

Он поднес воду к лицу. Пить не стал сразу. Вдохнул.

Запах чистоты. Запах жизни без примеси смерти.

Он сделал глоток. Вода была сладкой. Вкусной. Она смывала пыль с горла, смывала привкус крови с языка. Каждая клетка тела отозвалась благодарной вибрацией. Регенерация, замедлившаяся от голода, снова запустилась на полную мощность. Шрам на плече зачесался и исчез, оставив только гладкую, чуть более светлую кожу.

Виктор умылся. Смыл грязь с лица, с шеи. Вода стала темной, но источник тут же очистил ее, унося муть прочь.

Он поднял голову. Капли стекали по щетине, по шрамам.

Взгляд уперся в темноту грота.

Там кто-то был.

Не враг. Врага он бы почувствовал за версту — по запаху адреналина, по напряжению мышц, по металлическому звону намерений.

Это присутствие было другим. Мягким. Теплым.

Из тени инжировых кустов вышла фигура.

Женщина.

Та самая. В синем платке, который теперь казался черным. Платье простое, домотканое, грубое, но чистое.

Она не пряталась. Она стояла там все это время, наблюдая, как огромный чужак пьет из ее источника.

В руках у нее не было оружия. Только корзина с мокрым бельем. Она стирала ночью, чтобы не попасть под стрелы днем.

Елена. (Имя еще не названо, но оно уже висело в воздухе).

Виктор медленно поднялся. Вода капала с его рук на камни. Дзинь… дзинь…

Он был огромен по сравнению с ней. Чудовище в грязном, рваном гамбезоне, с лицом убийцы.

Она должна была закричать. Убежать. Упасть на колени и молить о пощаде.

Она не шелохнулась.

Ее глаза, большие, темные, как лесной мед, смотрели на него без страха. С любопытством. С узнаванием.

— Ты пришел, — сказала она. Не по-английски. Не по-французски. На смеси арамейского и греческого, диалекте местных христиан.

Виктор не знал этого языка. Но он понял. Смысл слов проник в мозг минуя лингвистические центры.

— Вода, — хрипло сказал он на латыни. Универсальный язык меча и креста.

Она кивнула.

— Вода для всех. Бог дал ее земле, а не королям.

Она сделала шаг вперед. В лунном свете ее лицо стало видно отчетливее. Смуглая кожа, тонкий нос с горбинкой, губы, сжатые не в гримасе ужаса, а в линии спокойной решимости.

От нее пахло тем самым чабрецом и мылом. Этот запах ударил Виктора сильнее, чем удар булавой. Это был запах дома, которого у него никогда не было. Запах покоя.

— Ты ранен? — она указала на его плечо, где висела грязная повязка.

Виктор машинально коснулся бинта. Сорвал его. Под тряпкой была чистая кожа.

Она посмотрела на исчезнувшую рану. Глаза ее чуть расширились, но она не перекрестилась.

— Азраил, — прошептала она. Ангел Смерти.

— Виктор, — поправил он.

— Виктор… — она попробовала имя на вкус. Оно звучало грубо в ее устах, как хруст камня. — Победитель. Кого ты победил, Виктор?

— Никого. Я еще жив. Значит, проигрываю медленнее других.

Она поставила корзину на камень. Подошла ближе. Взяла кусок лепешки, лежавший поверх белья. Протянула ему.

— Ешь. Ты голоден. Я вижу, как зверь внутри тебя смотрит на мои руки.

Виктор взял хлеб. Теплый. Свежий.

Он разломил его пополам. Половину сунул в рот, половину спрятал в карман.

— Для друга? — спросила она.

— Для крысы.

Уголок ее рта дрогнул. Улыбка? Нет, тень улыбки.

— Приводи свою крысу. Воды хватит на двоих.

Она вернулась к корзине. Начала развешивать белье на ветвях инжира. Спокойно, буднично, словно рядом не стоял вражеский солдат, способный сломать ее одной рукой.

Это спокойствие обезоруживало. Виктор не знал, что делать. Убивать? Некого. Защищаться? Не от кого.

Стоять и смотреть?

Он стоял и смотрел. Смотрел на ее руки — грубые, красные от холодной воды, с короткими ногтями. Руки труженицы. Руки, которые создают чистоту посреди грязи.

Зверь внутри затих. Свернулся клубком и закрыл глаза. Ему было хорошо. Просто от того, что она была рядом.

Странная магия. Сильнее рун. Сильнее крови.

— Мне нужно набрать бурдюки, — сказал он, нарушая тишину.

— Набирай.

Она не обернулась.

Виктор достал мешок. Начал наполнять емкости. Звук льющейся воды смешивался со звуком капель, падающих с мокрого белья.

Наполнив все, он завязал горловину мешка. Тяжесть. Привычная, приятная тяжесть.

Нужно уходить. Скоро рассвет. Патрули усилятся.

Он закинул мешок на плечо.

Посмотрел на ее спину.

— Я приду снова.

Это не был вопрос. Это было обещание. Угроза? Нет. Констатация факта.

Она обернулась. Посмотрела ему в глаза. Прямо в голубую бездну.

— Приходи. Если смерть не заберет тебя раньше.

— Она пыталась. У нее сломались зубы.

Виктор развернулся и шагнул в темноту, прочь от источника, прочь от запаха чабреца.

Обратный путь был быстрым. Он почти бежал, не чувствуя веса воды.

Жан ждал его у куста, трясясь от холода и страха.

— Ты долго! Я слышал шорохи… Думал, волки.

— Нет здесь волков. Только шакалы.

Виктор бросил ему половину лепешки.

— Ешь.

Жан схватил хлеб.

— Откуда? Ты ограбил кого-то?

— Подарок.

— От кого? От духа?

— От женщины.

Они спускались в долину, в удушливый мрак «Ничьей земли».

Жан жевал на ходу, давясь крошками.

— Она настоящая? Или ведьма?

— Настоящая. Слишком настоящая для этого места.

Лагерь встретил их запахом гари. Но теперь этот запах не казался таким всеобъемлющим. В памяти ноздрей застрял аромат тимьяна. Якорь. Точка отсчета.

Они пробрались через завалы к своей стоянке.

Бертран спал, сидя у потухшего костра, положив руку на меч. Сержант открыл один глаз, когда Виктор сбросил мешок с водой.

— Добыл? — хриплый голос.

— Добыл.

— Чистая?

— Слеза младенца.

Бертран кивнул, закрыл глаз.

— Живи пока, Бессмертный.

Виктор сел у стены. Вытянул ноги. Новые сапоги жали, но это было терпимо.

Он достал из кармана финик, который не доел днем. Покрутил в пальцах.

Елена.

Теперь у мира появилось имя. И у войны появился смысл. Не просто выжить. А вернуться туда, к источнику. Чтобы еще раз увидеть, как она развешивает белье, не боясь чудовища.