Скрип двери. Тепло. Запах портянок, который теперь казался запахом дома.

Виктор Крид вернулся в свою клетку. Сытый, довольный и готовый к следующему раунду.

1 марта 1194 года. Плац перед казармами Варяжской стражи.

Утро первого дня весны встретило Константинополь не пением птиц и запахом цветов, а головной болью и привкусом пепла. Ветер с Золотого Рога все еще нес гарь от вчерашнего пожарища. Небо было серым, низким, словно грязная простыня, которую забыли постирать. Солнце, едва пробивающееся сквозь тучи, выглядело воспаленным глазом, слезящимся от дыма.

На плацу выстроилась Пятая сотня. Сто человек. Сто глоток, жаждущих опохмела. Сто убийц, наряженных в парадное.

Стоять в строю — занятие для философов или идиотов. Тело замирает, превращаясь в статую, а разум отправляется в свободный полет, пересчитывая грехи, долги и несытых баб. Холод проникал под кольчугу, щипал нос, заставлял глаза слезиться. Но двигаться было нельзя. Дисциплина в гвардии держалась на страхе и золоте, и первого здесь было в избытке.

Перед строем, на деревянном помосте, распинался глашатай — тощий грек в синей тунике, чей голос напоминал скрип телеги, везущей покойников.

— … и посему, Император наш, Басилевс Исаак, скорбит о безвременной кончине верного слуги престола, Логофета Феофила! — визжал глашатай, размахивая свитком с императорской печатью. — Сей достойный муж погиб мученической смертью, спасая казну от огня, вспыхнувшего по воле злого рока в складах Венецианского квартала!

Внутри груди зародился смех. Злой, колючий, царапающий ребра изнутри.

«Спасая казну», надо же. Спасая свою жирную задницу и ставки на собачьих боях. История пишется победителями, а редактируется лжецами. Феофил, который в последние секунды жизни визжал как резаная свинья и топтал людей, теперь превратился в героя-мученика. Византия умеет делать святых из дерьма. Это ее главный экспортный товар.

Взгляд скользнул по шеренге. Лица варягов были каменными. Никто не верил ни единому слову. Они знали. Слухи в казарме распространяются быстрее, чем вши. Все знали, что Логофет сдох в притоне. Все знали, что «случайный» пожар случился очень вовремя. И многие косились на новичка, Виктора, который вчера вернулся заполночь, пахнущий дымом, и о чем-то шептался с капитаном.

Взгляды эти не были враждебными. Скорее — уважительными. В стае волков тот, кто умеет загрызть медведя (или жирную свинью) тихо и чисто, получает право на лучший кусок мяса.

Глашатай закончил читать, свернул свиток и поспешно удалился, словно боясь заразиться варварством от стоящих перед ним людей.

— Вольно! — рявкнул капитан Харальд.

Строй выдохнул. Единый, мощный выдох сотни легких, выпустивший облака пара. Лязгнуло оружие, опускаемое на брусчатку.

— Разойтись! До обеда — свободное время. Но из квартала не выходить. Город бурлит, не хватало еще, чтобы вы кого-нибудь прирезали спьяну.

Варяги потянулись к казармам, обсуждая новости.

— Слышал? — басил рыжий датчанин, идя рядом. — Говорят, Логофета затоптали так, что его опознали только по перстням. Превратили в блин.

— Туда ему и дорога, — сплюнул другой. — Он мне два месяца жалование зажимал. Надеюсь, в аду черти будут жарить его на его же масле.

Виктор отделился от группы, направляясь к коновязям. Ему нужно было уединение. И ему нужно было получить плату.

Утро — идеальное время для темных дел. Все слишком заняты своими проблемами, чтобы смотреть по сторонам.

В тени водонапорной башни, где обычно складывали сено, ждали.

Не сам Нарсес. Евнух был слишком умен и осторожен, чтобы светиться на плацу гвардии. Ждал мальчишка. Тот самый, что вчера поливал ступени маслом. Теперь он был одет в чистую тунику, а на ногах красовались новые сандалии. Карьерный рост налицо.

— Господин передал вам, — мальчишка протянул сверток, завернутый в грубую ткань. На ощупь — тяжелый. Внутри перекатывались монеты.

— Передай господину, что я доволен качеством стирки. Пятна выведены, ткань чистая.

Пацан кивнул, не понимая метафоры, но запоминая слова.

— И еще, — он полез за пазуху и достал маленький, свернутый в трубочку пергамент. — Это довесок.

Взяв записку, пальцы развернули ее. Почерк был витиеватым, изящным, пахнущим чернилами и… розовым маслом.

«Список гостей на следующую неделю. Вторник, вечер. Монастырь Хора. Келья настоятеля. Брат Д. принимает кардинала Р. Тема беседы: „Очищение рядов“. Будь осторожен, друг мой. Огонь, который ты разжег, привлек мотыльков, у которых вместо крыльев — лезвия».

Коротко и ясно. Нарсес выполнил свою часть сделки. Информация о перемещениях Инквизитора.

Спрятав записку в рукав, а мешочек с золотом — за пояс (приятная тяжесть оттягивала ремень), Виктор вышел на свет.

И тут же почувствовал взгляд.

Не просто любопытство. Взгляд, который прожигал затылок, словно раскаленное шило. Тяжелый, холодный, липкий.

Медленный поворот головы.

На другой стороне плаца, у ворот, ведущих во внутренние покои дворца, стояла группа людей в черном. Они выделялись на фоне серого камня и пестрых одежд придворных, как чернильное пятно на свадебном платье.

Брат Доминик.

Инквизитор стоял неподвижно, сложив руки в широких рукавах рясы на груди. Ветер трепал подол его одеяния, но сам он казался монолитом. Его лицо, бледное, с острыми чертами и глубоко посаженными глазами, было обращено прямо на Виктора.

Дистанция — пятьдесят шагов. Слишком далеко для слова, но достаточно близко для приговора.

Доминик не хмурился. Он не грозил пальцем. Он просто смотрел. В его взгляде не было гнева фанатика, который видит грешника. Там было нечто худшее. Там был интерес ученого, который нашел новый, редкий вид вируса и теперь размышляет, как лучше его препарировать: заживо или после заморозки.

Он знал, что пожар не был случайностью. Он знал, что Логофет умер не героем. И он знал, чьи руки дергали за ниточки. Но у него не было доказательств. Пока.

«Смотри, святоша, — мысленно усмехнулся Виктор, не отводя взгляда. — Смотри и запоминай. Я — твоя головная боль. Я — та кость в горле, которой ты подавишься. Ты ищешь дьявола? Посмотри в зеркало. А я просто делаю работу, которую твой Бог поручил мне, потому что сам был слишком занят».

Дуэль взглядов длилась несколько секунд. Вечность.

Затем Доминик едва заметно кивнул. Это не было приветствием. Это было обещание. «Игра принята».

Инквизитор развернулся и, сопровождаемый своей свитой, исчез в арке ворот. Черная тень растворилась, оставив после себя лишь ощущение холода.

— Опасные друзья у тебя, Виктор, — раздался голос рядом.

Харальд. Капитан подошел неслышно, как и полагается старому волку.

— Друзей выбирают, капитан. Враги выбирают нас сами.

— Доминик — не просто враг. Это цепной пес Рима. Он не лает, он сразу рвет горло. Если он на тебя смотрит — значит, уже копает могилу.

— Пусть копает. Земля мерзлая, мозоли натрет.

Харальд хмыкнул, глядя на то место, где только что стоял инквизитор.

— У тебя есть золото, я слышал звон. Нарсес платит щедро?

— Достаточно, чтобы угостить братьев вином. Хорошим вином, а не той мочой, что нам дают интенданты.

Лицо капитана прояснилось. Золото и вино — универсальный язык, понятный любому варягу.

— Это правильная мысль. Купишь парням выпивку — они за тебя в огонь пойдут. А тебе, похоже, скоро понадобится много людей, готовых идти в огонь.

— Тогда идем. Таверна открыта?

— Для нас она открыта всегда.

Путь в казарменную столовую, которая по совместительству служила таверной для гвардии, был коротким. Виктор шел, чувствуя, как меняется отношение вокруг. Вчера он был новичком, выскочкой, победившим чемпиона. Сегодня он был «своим». Тем, кто приносит удачу и деньги. Тем, кто решает проблемы.

В столовой пахло хлебом и чесноком. Длинные столы были заняты гвардейцами, доедающими завтрак.

Виктор вышел на середину зала. Разговоры стихли. Сотни глаз устремились на него.