Подкравшись к стене, пришлось встать в лужу, но это мелочи. Ухо прижалось к гнилому дереву ставни. Изнутри доносились голоса. Глухо, но различимо.

— … ты принес? — голос скрипучий, старческий. Скупщик.

— Да… Да, вот, — голос послушника дрожал. Слышался шорох ткани, звон металла.

— Покажи. Хм… Золото? Венецианская работа. Хорошо. А это что?

— Это из личной коллекции Его Высокопреосвященства. Он… он просил оценить.

Пауза. Тяжелая, полная напряжения.

— Оценить? Не ври мне, мальчик. Кардинал не посылает щенков оценивать такие вещи. Ты украл это?

— Нет! Нет! — в голосе Томы зазвучала истерика. — Это… это обмен. Ему нужно другое. То, о чем мы говорили в прошлый раз. Книга.

Книга?

Виктор замер, превратившись в слух. Дождь барабанил по капюшону, мешая, но смысл слов пробивался сквозь шум.

— «Евангелие Иуды»? — старик усмехнулся. Звук был мерзким. — Опасная вещь. Еретическая. За нее на костре жгут. Зачем она твоему господину? Чтобы сжечь?

— Для… изучения врага. Чтобы знать ересь в лицо. Он готов платить. Вот, возьми это кольцо. И кубок. Это задаток. Достань книгу. И статуэтку… ту, из Египта. Исида с младенцем.

— Исида? Хе-хе. Древние боги. Похожа на Богоматерь, верно? Кардинал эстет. Или тайный язычник.

— Молчи! — взвизгнул послушник. — Просто достань! Он заплатит золотом. Много золота. Но никто не должен знать. Особенно Доминик. Брат Доминик убьет нас всех, если узнает.

Вот оно.

Крючок. Ключ. Отмычка от всех дверей.

Кардинал Раньери — не просто жадная свинья. Он коллекционер. Он собирает запрещенное. Гностические тексты, языческие идолы. «Изучение врага» — удобная отговорка для того, кто одержим тайным знанием и властью, которую оно обещает. И он боится Доминика. Боится своего цепного пса, который порвет хозяина за ересь.

Внутри лавки послышался звон монет.

— Хорошо, — проскрипел старик. — Книгу достану. Но это будет стоить дороже. Пусть твой Кардинал готовит мошну. Через три дня.

— Нет, раньше! Мы уезжаем через неделю.

— Тогда через два дня. Но не здесь. Здесь опасно. Слишком много ушей.

— Где?

— «Усталая Нимфа». Бордель в Зевгме. Спросишь Мадам. Я передам товар через нее. Там есть задние комнаты, где никто не задает вопросов. Приходи ночью. И деньги вперед.

Идеально. Просто симфония. Бордель. Ересь. Тайная встреча. И страх перед Домиником.

Послушник начал прощаться. Пора уходить. Нельзя, чтобы он заметил слежку.

Отлипнуть от стены. Быстро, но плавно, не создавая шума, переместиться в тень соседней арки.

Дверь лавки открылась. Тома выскочил на улицу, прижимая к груди пустой мешок (золото и артефакты остались у скупщика как залог?). Он огляделся затравленным зверьком и побежал обратно, в сторону монастыря.

Виктор не стал его преследовать. Зачем? Птичка сама летит в клетку. Теперь у него есть расписание, есть место и есть наживка.

Осталось в этой темной воде сплести сеть.

Дождь усилился, превращаясь в настоящий потоп. Но холод больше не чувствовался. Внутри горел огонь азарта.

Кардинал хочет «Евангелие Иуды»? Он его получит. А заодно получит такой урок «изучения врага», который запомнит на всю оставшуюся (недолгую) жизнь.

Но одного компромата мало. Просто обвинить Кардинала в ереси — слово против слова. Доминик может не поверить, или замять дело ради чести мундира.

Нужна картина. Яркая, сочная, грязная картина. Такая, чтобы отмыться было невозможно.

Кардинал, Доминик (его нужно затащить туда же, как охрану или свидетеля), шлюхи, ересь и… потеря человеческого облика.

Для этого потребуется химия. Хорошая, крепкая химия, которая превращает святых отцов в похотливых животных.

В голове всплыл адрес. Еврейский квартал. Лавка старого Исаака, алхимика и аптекаря, который продавал яды еще при Мануиле Комнине. Он жив, этот старый паук. И он умеет варить зелья, от которых люди видят чертей и хотят трахнуть все, что движется.

Виктор отделился от стены.

— Спасибо, Тома, — прошептал он вслед убегающему послушнику. — Ты был очень полезен. А теперь беги, молись. Грехи нужно замаливать, пока есть время.

Путь лежал в Галату. Через мост, через ночь, через дождь.

Усталость как рукой сняло. Мысли работали четко, выстраивая схему.

* Визит к алхимику. Нужен «коктейль».

* Перехват инициативы. Скупщик не должен прийти на встречу. Вместо него придет… кто-то другой. Или товар будет «особенным».

* Подготовка сцены в «Усталой Нимфе».

Ноги месили грязь, но походка была легкой.

Город спал, не ведая, что в его недрах зреет скандал, который потрясет основы Церкви. Или, по крайней мере, заставит Рим покраснеть от стыда.

Виктор поднял лицо к небу, подставляя его под струи дождя. Вода была холодной, но на вкус она казалась сладкой. Вкусом возмездия.

— Ты хотел огня, Доминик? — усмешка искривила губы. — Я устрою тебе такой пожар, что ад покажется прохладной ванной.

Тень скользнула в лабиринт улиц, оставляя за собой лишь рябь на лужах. Охота началась. И на этот раз дичью были не волки, а пастыри.

Середина марта 1194 года. Еврейский квартал, Галата. Ночь.

Переправа через Золотой Рог в такую погоду напоминала путешествие через Стикс, только вместо Харона на веслах сидел беззубой лодочник, от которого разило чесноком и перегаром, а вместо душ умерших вокруг плавали дохлые кошки и гнилые арбузные корки. Черная вода, тяжелая и маслянистая, лизала борта ялика с тихим, угрожающим чавканьем. Дождь не прекращался, превращая ночь в бесконечный поток ледяных слез, оплакивающих этот проклятый город.

Галата встретила иначе, чем Константинополь. Если имперская столица пахла ладаном и гнилью, то этот район, населенный генуэзцами, венецианцами и иудеями, пах деньгами и специями. Даже сквозь стену дождя пробивался острый аромат перца, гвоздики, камфары и сушеной рыбы. Запахи торговли. Запахи жизни, которая не замирает даже ночью.

Ноги ступили на скользкие мостки причала. Сапоги, уже промокшие насквозь, глухо ударили о дерево.

Путь лежал вглубь, прочь от богатых складов и контор, в лабиринт узких, кривых улочек Еврейского квартала. Здесь дома жались друг к другу, нависая верхними этажами над мостовой, превращая улицу в тоннель. Темнота здесь была густой, осязаемой. Редкие фонари были разбиты или погашены ветром.

Нужен был особый дом. Не приметный, но известный тем, кто знает, в какие двери стучать, когда молитвы не помогают, а сталь бессильна.

Дом Исаака-аптекаря. Или, как его называли шепотом, Исаака-Отравителя.

Этот старый еврей жил здесь еще до того, как Саладин взял Иерусалим. Говорили, что он продавал мышьяк еще любовницам Мануила Комнина. Человек-архив, хранящий секреты половины знати города в склянках с формалином.

Вот и нужная дверь. Дубовая, почерневшая от времени и сырости, обитая железными полосами. Никакой вывески. Никакого знака. Только маленький, врезанный в дерево глазок, забранный густой решеткой.

Кулак в кожаной перчатке ударил по дереву.

Раз. Пауза. Два быстрых удара. Пауза. Еще один, тяжелый.

Тишина. Казалось, дом пуст, вымер, покинут столетия назад. Но это обман. Такие дома никогда не спят. Они слушают.

За дверью послышался шорох, похожий на движение сухих листьев. Скрипнула задвижка смотрового окна. В темноте блеснул глаз. Желтоватый, слезящийся, но острый, как скальпель.

— Аптека закрыта, — голос за дверью напоминал скрежет камня о камень. — Приходите утром. Или когда у вас будет чума.

— У меня нет чумы, Исаак. У меня есть золото. И потребность в… специфическом лечении.

Глаз моргнул.

— Золото есть у многих дураков. А лечение стоит дорого. Кто ты?

Капюшон пришлось чуть сдвинуть назад, позволяя тусклому свету, падающему из щели, осветить лицо. Шрам. Седая борода. Глаза, в которых нет возраста.

— Я тот, кто однажды принес тебе печень василиска из Антиохии. Помнишь? Она еще воняла серой так, что у тебя кошки разбежались.