Ноги, обутые в трофейные сапоги, месили грязь предместий. Здесь, у Золотых Ворот, снег уже не был белым. Он превратился в серое, хлюпающее месиво, перемешанное с навозом, помоями и соломой. Вонь стояла такая, что хоть топор вешай. Пахло не просто немытым человечеством — пахло отчаянием. Густым, липким, оседающим на нёбе привкусом железа и тухлой рыбы.

Очередь к воротам растянулась на версту. Пестрая, гудящая змея. Крестьяне с телегами, груженными мороженой репой; паломники в лохмотьях, сжимающие дешевые деревянные крестики так, словно те могли защитить от вшей или голода; наемники, шлюхи, беглые монахи. Вся накипь мира стекалась сюда в надежде урвать крошку с имперского стола.

Стоять в очереди? Для скота. Но и лезть напролом — глупость.

Взгляд из-под надвинутого капюшона сканировал пространство у самой арки ворот. Стража. Варяги? Нет, местные. Греки в помятых кольчугах и шлемах, которые явно видели лучшие времена. Они двигались лениво, с той особой, тягучей наглостью, какая бывает только у мелких чиновников, получивших крупицу власти. Досмотр был фикцией. Кого-то шмонали до исподнего, вытряхивая медяки, кого-то пропускали за звонкую монету.

Но было кое-что похуже коррупции.

В тени барбакана, чуть в стороне от основного потока, стояли двое. Не стражники. Обычные серые плащи, неприметные лица. Но глаза… Глаза шарили по толпе с цепкостью рыночных карманников. Только искали они не кошельки, а души. Один держал в руке свиток, сверяясь с каким-то описанием, другой теребил на груди серебряный медальон.

Ищейки. Не те псы, что остались в лесу, а городские крысы. Агенты тайной канцелярии или, что вероятнее, глаза Церкви. Они искали одиночек. Искали шрамы. Искали взгляд, в котором слишком много стали для простого бродяги.

Пройти мимо них просто так не выйдет. Документов нет. Подорожной нет. А трофейный меч под плащом и лицо, которое помнит правление Комнинов (и не только их), вызовут слишком много вопросов. Если остановят — конец. Драться с гарнизоном у ворот — это не героический эпос, а короткий путь на кол.

Нужен хаос. Нужен спектакль.

Люди любят зрелища. Хлеба вечно не хватает, а вот зрелища отвлекают от урчащего живота.

Взгляд скользнул по очереди, выбирая жертву. Вон тот тощий монах? Бесполезно, с него нечего взять, да и крику будет мало. Группа наемников-итальянцев? Опасно, эти схватятся за ножи раньше, чем успеешь моргнуть.

А вот это уже интереснее.

В десяти шагах впереди, расталкивая локтями баб с корзинами, пробивался купец. Жирный, как рождественский гусь. Парча, подбитая соболем (побитым молью, но все же), на пальцах перстни, лицо красное от натуги и собственной важности. Он орал на погонщика своего мула, брызгая слюной.

— Дорогу! Расступись, чернь! Я везу шелк для самого логофета! Если этот тюк промокнет, я с вас шкуру спущу!

Идеально. Спесь, глупость и деньги. Святая троица.

Двигаться сквозь толпу пришлось аккуратно. Тело стало текучим, бескостным. Не толкать, а обтекать. Использовать чужие движения. Кто-то качнулся — занять освободившееся место. Кто-то споткнулся — скользнуть в зазор. В толпе нужно быть водой, а не камнем.

Расстояние сокращалось. Пять шагов. Три. Один.

Теперь запах купца бил в нос сильнее городской вони. Розовая вода, чеснок и застарелый пот. Отвратительный букет.

Нужно создать контакт. Тесный, интимный, но так, чтобы клиент ничего не понял.

— Куда прешь, оборванец⁈ — взвизгнул купец, когда плечо в грубом сукне «случайно» задело его драгоценный рукав.

— Простите, господин, толпа… — голос прозвучал забито, жалко. Голова втянута в плечи. Поза покорности.

Это расслабляет. Хищник не боится жертву, которая скулит. Купец фыркнул, отворачиваясь к своему мулу, чтобы проверить тюки.

Момент истины.

Правая рука, скрытая длинным рукавом плаща, жила своей жизнью. Она не принадлежала разуму, она была инструментом. Лезвие маленького, острого как бритва ножа (не боевого, а рабочего, для таких вот деликатных дел) скользнуло меж складок купеческого халата.

Ткань разошлась беззвучно. Тяжелый кожаный кошель, висевший на поясе под верхней одеждой, мягко упал в подставленную ладонь. Вес приятный. Золото. Много золота. Жаль расставаться, но свобода стоит дороже.

Теперь вторая часть марлезонского балета. Самая сложная.

Сделать шаг в сторону, к воротам. Стражник — десятник с мятой рожей и бегающими глазками — как раз закончил потрошить телегу с углем и лениво ковырял в зубах, высматривая новую жертву.

Нужно подойти вплотную. Почти столкнуться.

— Посторонись! — рыкнул страж, заметив движение.

— Виноват, командир, — бормотание, быстрый поклон.

В этот момент, под прикрытием поклона, рука с кошелем скользнула к поясу стражника. Не украсть, а подарить. Ловкость рук, и ничего магии. Кошель, срезанный у купца, теперь болтался на ремне десятника, едва прикрытый краем его кольчуги. Завязки были нарочито ослаблены, чтобы золото блеснуло при первом же резком движении.

Отход. Два шага назад, растворяясь в людском месиве.

Теперь — искра.

Из толпы полетел комок грязи. Метко. Прямо в затылок купцу. Детская шалость? Нет, точный расчет. Рука, бросившая грязь, тут же исчезла в складках плаща.

— Ах ты ж!.. — купец взревел, оборачиваясь. Его лицо налилось дурной кровью. Он искал виноватого. И взгляд его, естественно, упал на ближайшего человека, который выглядел подозрительно. На того самого бродягу, что минуту назад извинялся.

Но бродяга уже смотрел не на него. Палец в драной перчатке указывал на стражника.

— Глядите! — крик, полный праведного возмущения, перекрыл гул толпы. — У него кошель господина! Вон, золото торчит!

Толпа замерла. Это был спусковой крючок. Ненависть к страже, копившаяся годами, искала выхода.

Купец, ошалевший от такой наглости, перевел взгляд на десятника. Тот, ничего не понимая, дернулся. Кошель на поясе качнулся, и из него, словно подтверждая обвинение, выпал золотой солид. Монета звякнула о булыжник мостовой чисто, звонко.

Звук, который слышен даже в аду.

— Мои деньги! — взвизгнул купец. Жадность победила страх перед властью. Он бросился на стражника, вцепившись тому в грудки. — Вор! Грабитель! Среди бела дня!

— Ты что, спятил, жирная свинья⁈ — заорал десятник, пытаясь отпихнуть толстяка.

Но было поздно. Толпа заревела.

— Бей их!

— Воры!

— Кровь пьют!

Началась свалка. Сначала полетели гнилые овощи, потом камни. Другие стражники бросились на помощь командиру, обнажая дубинки. Мулы шарахнулись, опрокидывая корзины. Кто-то упал, кого-то затоптали. Пыль, крики, хруст дерева и костей.

Идеальный шторм.

Те двое в серых плащах, ищейки инквизиции, дернулись к месту драки, пытаясь навести порядок или хотя бы понять, что происходит. Их внимание было приковано к эпицентру скандала. Они забыли про ворота. Они забыли про свои списки и ориентировки.

Это был коридор. Узкий, временный, но коридор.

Не бежать. Ни в коем случае не бежать. Бегущий человек привлекает внимание. Идти. Спокойно, уверенно, как человек, который просто хочет убраться подальше от драки. Спину держать прямо, но голову опустить.

Шаг под темную арку ворот. Камень здесь давил, нависал тысячетонной массой. Эхо внутри тоннеля усиливало звуки побоища, оставшегося за спиной, превращая их в демонический хохот.

Мимо пронеслась группа подкрепления — стражники с алебардами бежали наружу, к месту бунта. Никто не смотрел на одинокую фигуру, идущую навстречу потоку. Для них это была просто тень.

Выход из тоннеля.

Свет. Тусклый, зимний, но все же свет Внутреннего Города.

Константинополь ударил по органам чувств наотмашь. Если снаружи воняло безнадегой, то здесь воняло деньгами и гнилью. Запах жареной рыбы, специй, ладана и канализации смешивался в тошнотворный коктейль. Улицы были вымощены камнем, но грязи на них было не меньше. Дома жались друг к другу, нависая балконами, словно пытаясь украсть друг у друга кусок неба.