Лай стал громче. Приближались.

Сначала появился запах. Ветер дул в лицо, неся с собой вонь псины, пота и, что самое обидное, жареного мяса. Они, суки, ели перед выходом. Желудок отозвался гневным урчанием. Ничего. Скоро поедим.

На край оврага выбралась первая собака. Огромный волкодав с шипастым ошейником. Зверь опустил морду, нюхая след, глухо зарычал. Шерсть на загривке встала дыбом. Умная тварь. Чует, что дичь не ушла, а ждет. Но собака — раб человека.

— След ведет вниз! — хриплый голос, сорванный на морозе. Латынь, исковерканная немецким акцентом.

— Спускай псов, брат Гюнтер. Пусть рвут еретика.

Фигуры на краю оврага. Трое. В тяжелых плащах с крестами, под которыми угадывались кольчуги. Арбалеты на взводе. Серьезные ребята. Не местные ополченцы, а профессионалы. Те, кто сжигал деревни катар во Франции не моргнув глазом.

Собаки, получив команду, ринулись вниз, поднимая тучи снежной пыли.

Вжавшись глубже в корни, пришлось контролировать сердцебиение. Не загонять его, как зайца, а замедлить. Тук… тук… тук. Собаки пронеслись мимо. Они искали бегущего человека, запах пота и страха. А здесь пахло только сырой землей и холодной злостью. Трюк с натиранием одежды еловой хвоей и валянием в сугробе сработал. Звери проскочили ловушку, устремившись дальше по оврагу, где были оставлены ложные следы.

Теперь люди.

— Осторожнее. Здесь скользко, — проворчал первый, начиная спуск.

Сапоги с железными набойками лязгнули о камень. Они шли след в след. Дисциплинированные. Скучные.

Первый прошел мимо струны. Повезло. Или нет? Второй зацепил ногой тонкую, незаметную в сумерках нить.

Щелчок ветки прозвучал как лопнувшая струна лютни. Свист рассекаемого воздуха. Глухой, влажный удар.

— HERRGOTT! — вопль, полный боли и изумления, разорвал тишину.

Камень, весом с добрую тыкву, прилетел второму аккурат в лицо. Хруст ломаемых костей — носа, скул, зубов — был музыкой. Тело отбросило назад, сбив с ног идущего третьим. Куча мала. Крики, маты, стоны.

Пора.

Рывок из укрытия был взрывом. Снег разлетелся в стороны. Дистанция — пять шагов. Два прыжка.

Первый, тот, что прошел ловушку, начал разворачиваться, вскидывая арбалет. Медленно. Слишком медленно для того, кто живет войной. В его глазах мелькнул не страх, а удивление: сугроб вдруг ожил и превратился в смерть.

Удар сапогом под колено. Хруст сустава. Наемник рухнул на одно колено, открывая горло. Кинжал вошел мягко, под край шлема, перебивая артерию и гортань. Горячая кровь брызнула фонтаном, заливая лицо, попадая в рот. Соленая, металлическая, густая.

Не задерживаться. Движение должно течь.

Выдернуть клинок, перешагнуть через хрипящее, булькающее тело. Второй, тот, что получил камнем, уже не боец. Он валялся в снегу, закрывая лицо руками, сквозь пальцы сочилась темная жижа. Он выл. Жалобно, тонко. Скучно.

Третий пытался встать, барахтаясь в тяжелом плаще, запутавшись в ногах товарища. Он успел выхватить меч. Короткий, широкий фальшион.

— Die bestie! — взвизгнул он, рубя воздух перед собой.

Уклониться было легко. Просто шагнуть влево, пропуская клинок в сантиметре от плеча. Инерция — страшная сила. Наемник провалился вперед, теряя равновесие на скользком склоне.

Удар не кинжалом. Нет. Удар открытой ладонью в затылок, добавляя ускорения. Человек влетел лицом в ствол той самой сосны, что держала ловушку. Звук был глухим, как удар молота по мешку с зерном. Тело обмякло и сползло в сугроб, оставляя на коре красный след.

Тишина вернулась. Только хрипы умирающего первого и скулеж второго. Собаки где-то внизу оврага, потеряв след и услышав шум, начали лаять, разворачиваясь. Но им понадобится время, чтобы подняться по крутому склону. Времени было достаточно.

Взгляд упал на «лицо» второго. Точнее, на то, что от него осталось. Человек был еще жив, сознание плавало в море боли. Он пытался отползти, суча ногами по снегу.

Присев рядом на корточки, пришлось вытереть кинжал о его плащ. Чистоплотность — залог здоровья, даже если руки по локоть в крови.

— Ну и зачем? — вопрос прозвучал хрипло, голос отвык от речи за дни молчания. — Сидели бы дома. Пили пиво. Щупали девок. Нет, поперлись в горы. Романтики захотелось?

Наемник что-то булькнул в ответ.

— Не трудись отвечать. Это риторический вопрос.

Быстрый, точный удар в основание черепа оборвал мучения. Милосердие? Нет. Прагматизм. Не хватало еще, чтобы его вопли привлекли кого-то еще.

Теперь мародерка. Быстро, пока руки не замерзли окончательно. Снять с пояса первого кошель. Тяжелый. Золото или серебро? Плевать, в Константинополе примут все. У третьего нашлась фляга. Вино? Нет, шнапс. Жгучий, крепкий. Глоток прошел по пищеводу огненной волной, заставляя желудок сжаться, а потом расслабиться в блаженной неге. Тепло разлилось по жилам, прогоняя озноб.

Сапоги. У первого были отличные сапоги. Подбитые мехом, на толстой подошве. Свои уже давно просили каши. Переобуваться на морозе — то еще удовольствие, пальцы не слушались, пуговицы и шнурки казались сделанными из камня. Но когда ноги погрузились в еще теплое, сухое нутро чужой обуви, мир стал чуточку лучше.

Снизу донесся лай. Псы возвращались.

Времени разделывать туши не было. Но был арбалет. И болты.

Взяв оружие первого наемника, пришлось проверить механизм. Взведен, но не заряжен. Ворот скрипел, но работал. Болт лег в желоб как влитой.

— Иди к папочке, — шепот сорвался с губ вместе с облачком пара.

Первая собачья голова показалась из-за поворота оврага. Щелчок спускового крючка. Болт пробил грудь зверя навылет. Пес даже не взвизгнул, просто кувыркнулся и затих. Остальные две собаки замерли, поджав хвосты. Они были умнее людей. Поняли, что вожак сменился. Что теперь здесь правит не человек с крестом, а тот, кто пахнет смертью сильнее, чем они сами.

— Брысь! — короткий рык.

Псы, скуля, попятились и бросились наутек. Предатели. Как и все в этом мире.

Поднявшись на ноги, тело ощутило новую тяжесть. Доспехи, оружие, чужие жизни — все это давило на плечи. Но это была приятная тяжесть. Тяжесть победителя.

Выбравшись из оврага, взгляд снова устремился на восток. Метель усиливалась. Снег валил хлопьями, скрывая следы, скрывая трупы, скрывая грехи. Там, за пеленой белого шума, лежал город городов. Константинополь. Золотая клоака, полная вина, интриг и тепла.

Рука нащупала в кармане чужого плаща кусок твердого сыра. Находка, достойная королей. Зубы вгрызлись в еду, пока ноги, обутые в новые сапоги, месили снег.

Жизнь продолжалась. Дерьмовая, холодная, жестокая, но жизнь. И в ней все еще были смешные моменты. Например, лицо того ублюдка, когда в него прилетел камень. Вспомнив это, грудь сотряс короткий, лающий смешок, больше похожий на кашель.

До Второго Рима оставалось полдня пути. А инквизиторы… что ж, пусть присылают еще. Зима долгая, а волки в лесу голодные. Им тоже нужно что-то жрать.

Ветер ударил в спину, подталкивая вперед, словно сама природа хотела поскорее выплюнуть этого странника из своих владений.

— Иду я, иду, — пробормотал голос в пустоту. — Ставь чайник, Император. Гости на пороге.

Фигура растворилась в белой мгле, оставив за собой лишь быстро заносимые снегом следы и три остывающих тела в овраге, которые скоро станут частью этой земли. Земли, которой было глубоко плевать на правых и виноватых.

24 января 1194 года. Стены Константинополя.

Стены Феодосия вырастали из зимнего тумана подобно хребту доисторического чудовища, сдохшего здесь тысячу лет назад, но так и не соизволившего разложиться. Камень, когда-то белый и гордый, теперь покрывали потеки сажи, плесени и птичьего дерьма. Величие? Нет. Это была декорация. Громадная, дорогая ширма, призванная скрыть тот факт, что за ней, в чреве «Города, Хранимого Богом», кишки уже давно прогнили, а кровь превратилась в разбавленное уксусом вино.

Второй Рим. Пуп Земли. Золотая Клетка.