Воздуха не хватало. Вентиляционные шурфы, пробитые через каждые двадцать ярдов, не спасали. Свежий ветер умирал на полпути, не доходя до забоя. Внизу царила духота. Жаркая, влажная, липкая. Факелы, воткнутые в стены, горели тускло, чадили, пожирая драгоценный кислород. Огонь казался больным, вялым, готовым в любой момент захлебнуться мраком. Тени плясали на стенах уродливым хороводом, искажая пропорции, превращая людей в горбатых гоблинов.

Звук. Только звук определял здесь реальность. Глухие удары кирок о камень. Скрежет лопат. Тяжелое, сиплое дыхание десятка глоток. И постоянный, фоновый шорох — земля осыпалась, шевелилась, дышала.

Виктор стоял в самом конце забоя. Авангард подземной войны. Пространство здесь сужалось до размеров гроба. Развернуться невозможно. Выпрямиться — самоубийство. Приходилось работать на коленях или полулежа, вжимаясь в грязь. Гамбезон пропитался водой, сочившейся из стен, стал тяжелым, как свинцовый панцирь. Новая обувь — трофейные сапоги — скользила по жирной глине.

Удар. Кирка вонзается в пласт песчаника. Искры. Камень крошится, неохотно уступая металлу.

Рывок. Обломок породы падает под ноги.

Удар.

Ритм. Монотонный, гипнотический ритм каторги. Мышцы спины и рук работали как поршни паровой машины, которой еще не придумали. Вверх — вниз. Замах — удар. Без пауз. Без отдыха. Без стонов.

Другие менялись каждые полчаса. Выползали назад, в расширение туннеля, чтобы отдышаться, глотнуть теплой воды, вытереть пот. Саперы падали без сил, их лица были серыми от пыли, глаза — белыми пятнами безумия на грязных масках. Но смена у «стены» не менялась часами. Гигант не просил отдыха. Гигант не пил. Гигант просто вгрызался в породу, метр за метром приближая катастрофу для тех, кто ходил наверху, по стенам.

Жан «Крыса» работал откатчиком. Его задача — наполнять плетеные корзины выработанной породой и тащить их назад, к выходу. Адская работа для тощего тела. Веревки резали плечи, спина ныла, колени стерлись в кровь.

Он подполз к Виктору, волоча пустую корзину. Лицо Жана в свете единственного факела казалось черепом, обтянутым пергаментом.

— Стой… — прохрипел он, закашлявшись пылью. — Дай отдышаться, демон. Я не лошадь.

Виктор замер. Кирка повисла в воздухе. Голубые глаза в полумраке блеснули холодным огнем. Взгляд скользнул по своду над головой.

— Тихо.

Команда прозвучала шепотом, но перекрыла скрежет других инструментов.

Жан замер, вжав голову в плечи.

— Что? Что там?

— Слушай.

В наступившей тишине стало слышно, как капает вода. Кап… кап… кап… Звук падения капель в лужу казался оглушительным. А потом раздался другой звук. Стон. Протяжный, древесный стон. Балка, поддерживающая свод прямо над головой Виктора, изогнулась. Дерево трещало, волокна лопались одно за другим, как струны на перетянутой лютне.

Сверху посыпалась пыль. Тонкая струйка песка потекла за шиворот, холодная и неприятная.

— Крепь не держит, — констатация факта. Голос спокойный, ровный. — Пласт пошел.

Жан попятился, перебирая руками и ногами, как краб. Глаза расширились от ужаса. Обвал. Самая страшная смерть для сапера. Быть раздавленным заживо, превращенным в лепешку под тоннами камня, задохнуться в темноте, зная, что никто не придет на помощь.

— Назад! — взвизгнул Жан. — Все назад! Сейчас рухнет!

Остальные землекопы, работавшие в паре ярдов позади, побросали инструменты. Паника вспыхнула мгновенно, как сухой трут. Люди ломанулись к выходу, толкаясь, сбивая друг друга с ног в узком проходе. Крик, мат, молитвы. Кто-то упал, по нему пробежали сапогами.

Виктор не сдвинулся с места.

Треск усилился. Балка — толстый ствол сосны, потемневший от влаги, — начала расщепляться посередине. Свод просел. Камень, висящий над головой, пришел в движение. Громадная плита песчаника, весом в несколько телег, медленно отделялась от основного массива.

Бежать поздно. Если рвануть сейчас — накроет в спину. Обвал пойдет цепной реакцией, сложив туннель как карточный домик.

Виктор отбросил кирку. Медленно, плавно поднялся с колен. Насколько позволяла высота. Полностью выпрямиться не удалось — потолок давил. Он встал в стойку. Ноги широко расставлены, упираются в вязкое дно. Колени согнуты. Спина прямая.

Руки поднялись вверх. Ладони уперлись в трещащую балку, в то самое место, где дерево готово было лопнуть.

Контакт.

Шершавое, влажное дерево врезалось в кожу ладоней.

Напряжение.

Свод дрогнул и рухнул. Не весь, но тот самый критический сегмент. Плита оторвалась. Удар.

Миллионы фунтов давления обрушились вниз.

Балка должна была сломаться. Человек должен был превратиться в мокрое место. Позвоночник должен был рассыпаться в прах, кости таза — треснуть, череп — лопнуть, как переспелый арбуз.

Этого не случилось.

Раздался звук, похожий на выстрел пушки — это лопнула балка. Но она не упала. Она осталась висеть, удерживаемая снизу живой колонной.

Виктор принял вес.

Воздух с шумом вышел из легких. Диафрагма сжалась. Мышцы бедер, спины, плеч вздулись, разорвав ткань гамбезона. Словно под кожей проснулись стальные змеи. Руны на груди и руках вспыхнули — не светом, а жаром. Синим, невидимым в темноте огнем, который прожег одежду изнутри.

Тяжесть была абсолютной. Это был вес мира. Вес грехов. Вес самой земли, пытающейся раздавить наглеца, посмевшего проникнуть в ее нутро.

Ноги Виктора начали уходить в грунт. Сапоги прорвали верхний слой глины, погрузились по щиколотку, потом глубже. Земля стонала под ним, но он держал.

Позвонки хрустнули, вставая в замок. Суставы скрипели.

Боли не было. Было только давление. Чистая физика. Сила действия равна силе противодействия.

Пыль заполнила все вокруг. Густое облако накрыло забой, скрыв факел. Стало абсолютно темно. Дышать невозможно — в рот набивался песок.

Жан, отползший на безопасное расстояние, замер. Он кашлял, вытирая слезящиеся глаза. Пыль оседала на его лице серой маской.

— Виктор? — голос дрожал, срываясь на визг. — Ты живой?

Тишина.

Только шорох осыпающейся земли. И тяжелое, натужное гудение — звук предельного напряжения мышц.

Факел, упавший в грязь, еще тлел, давая слабый отсвет.

Пыль чуть осела.

Жан прищурился. И увидел.

В облаке пыли стояла фигура. Она не была похожа на человека. Это был атлант. Глыба. Сгорбленный под немыслимой тяжестью, ушедший ногами в землю по середину голени, Виктор держал свод.

Его руки дрожали мелкой, частой дробью. Голова опущена, подбородок прижат к груди. Вены на шее вздулись толщиной с палец. Лицо побагровело, стало почти черным от прилива крови. Из носа текла тонкая струйка крови, смешиваясь с грязью на губах.

Но он держал.

Сломанная балка упиралась ему в плечи и ладони. Огромная каменная плита лежала на ней, давя всей массой.

— Ставь… подпорку… — голос Виктора звучал не как речь. Как скрежет тектонических плит. Звук шел из живота, минуя сдавленное горло. — Быстро…

Жан оцепенел. Зрелище нарушало законы природы. Человек не может держать гору. Это невозможно. Это чудо или дьявольщина.

— Быстро! — рык стал громче. Глаза гиганта поднялись. В них не было зрачков — только синее сияние, пробивающееся сквозь кровавую пелену.

Оцепенение спало. Страх перед гибелью сменился страхом перед тем, что случится, если этот голем не выдержит.

Жан вскочил. Метнулся к куче запасных бревен, сваленных у стены. Схватил короткий, толстый обрубок дуба. Тяжелый, зараза.

Волоком потащил его к Виктору.

— Я сейчас… я сейчас… держись…

Подползти под нависающую плиту. Подползти прямо к ногам Виктора. Если он уронит — от Жана останется только мокрое пятно.

Руки тряслись. Жан загнал бревно под уцелевший край балки. Мало. Коротко. Не достает до свода полдюйма.

— Клинья! — заорал он в темноту, обращаясь к тем, кто убежал. — Дайте клинья, трусливые ублюдки!

Никто не вернулся. Тишина за спиной. Только они двое в каменном мешке.