Виктор издал звук — полурык-полустон. Ноги ушли глубже. Колени начали сгибаться. Предел прочности. Кости могут быть крепкими, но плоть имеет границы. Мышцы рвались. Регенерация сращивала их мгновенно, и они рвались снова. Бесконечный цикл разрыва и восстановления в реальном времени. Кровь проступила сквозь поры на плечах, окрашивая остатки рубахи в бурый цвет.

Жан лихорадочно шарил по полу. Камень. Нужен плоский камень.

Вот. Обломок сланца.

Он сунул камень под бревно. Забил его в грязь ударом кулака. Бревно встало. Уперлось в балку.

— Еще! — хрип Виктора.

Жан нашел второй камень. Вбил его с другой стороны.

— Готово! Вроде встало!

— Уходи.

— Что?

— Отползай. Я… отпускаю.

Жан кубарем откатился назад, вжимаясь спиной в стену туннеля. Закрыл голову руками.

Виктор начал медленно, миллиметр за миллиметром, разгибать колени, перенося вес с себя на новую опору. Это было сложнее, чем держать. Одно неверное движение — и конструкция рухнет.

Мышцы вопили. Позвоночник пел песню перегрузки.

Он опустил руки.

Балка скрипнула, просела на полдюйма, встретила сопротивление дубового столба и камней.

Удар.

Свая вросла в землю. Свод дрогнул, посыпалась пыль, но движение прекратилось.

Тишина.

Мертвая, звонкая тишина подземелья.

Виктор упал.

Не сел, не лег — рухнул, как подкошенная башня. Лицом в грязь. Руки раскинуты. Спина вздымается судорожно, хватая воздух. Гамбезон на плечах превратился в лохмотья, пропитанные кровью. Кожа дымилась — пар шел от перегретого тела, как от лошади после скачки.

Жан сидел ни живой ни мертвый. Он слышал свое сердце, бьющееся где-то в горле.

— Виктор?

Ответа не было минуту. Только хриплое дыхание.

Потом рука гиганта шевельнулась. Пальцы сжались в кулак, зачерпнув глину.

Он перевернулся на спину. Лицо залито кровью из носа, грязью и потом. Но глаза уже погасли. Синий огонь ушел, оставив ледяную голубизну.

— Держит? — вопрос прозвучал буднично, словно он спрашивал о погоде.

Жан посмотрел на подпорку. Кривая, ненадежная, она стояла, упираясь в треснувший свод. Держала.

— Держит… Боже правый, Виктор… Ты что такое? Ты не человек. Человек так не может. У тебя кости из железа?

Виктор сел, опираясь спиной о стену. Вытер лицо рукавом, размазывая кровь.

— Кости как у всех. Ломаются.

Он потрогал плечо. Ключица была сломана — он чувствовал, как сместились обломки. Щелчок. Движение плечом. Кость встала на место. Жар. Зуд. Срослась.

— Просто надо уметь терпеть.

Из темноты туннеля послышались робкие шаги. Возвращались беглецы.

Первым показался сержант Бертран. Он не бежал со всеми, он просто отошел оценить масштаб бедствия, чтобы знать, сколько людей списывать. Увидев целую крепь и живых саперов, он остановился. Челюсть старого вояки отвисла. Он перевел взгляд с новой подпорки на Виктора, сидящего в луже.

Бертран был опытным сапером. Он знал, сколько весит этот кусок породы. Он понимал, что подпорку нельзя было поставить, не приподняв свод.

— Кто? — только и спросил сержант.

Жан дрожащим пальцем указал на Виктора.

— Он. Он держал. Спиной. Пока я ставил столб.

Солдаты за спиной Бертрана начали креститься. Кто-то шептал молитву, кто-то сплюнул через левое плечо. Взгляды изменились. Раньше на молчаливого гиганта смотрели с опаской, как на дикого зверя. Теперь смотрели как на сверхъестественное явление. Страх смешался с благоговением.

Бертран подошел ближе. Осмотрел сломанную балку, на которой остались отпечатки ладоней, вдавленные в дерево. Кровавые следы.

Он достал из-за пазухи флягу. Протянул Виктору.

— Пей.

Это была не вода. Это было вино. Хорошее, командирское вино, которое сержант берег для себя.

Виктор принял флягу. Руки не дрожали. Сделал долгий глоток. Кислое, терпкое тепло разлилось по телу, немного притупляя голод.

— Спасибо.

— Ты спас смену, — Бертран забрал флягу. — И проход. Если бы рухнуло, мы бы неделю разгребали.

Он помолчал, жуя губу.

— В рапорте напишу, что успели поставить крепь до обвала. Епископу такие чудеса знать не надо. Сожгут нахер как одержимого. Понял?

Виктор кивнул. Ему было все равно. Слава, костры инквизиции — все это суета. Главное — туннель стоит. Работа не закончена.

— Дай кирку, — сказал он, поднимаясь.

— Ты спятил? — глаза Жана полезли на лоб. — Отдохни! Ты же только что чуть не надорвался!

Виктор уже поднял инструмент. Рукоять легла в ладонь привычно, как продолжение руки.

— Смена не кончилась. Норма — десять ярдов. Мы прошли только три.

Он повернулся к забою. К той самой стене, которая пять минут назад пыталась его убить.

Взмах.

Удар.

Искры.

Солдаты переглянулись. Никто не сказал ни слова. Молча разобрали лопаты и корзины.

Если этот демон может работать после такого, то жаловаться на усталость человеку — позор.

Работа возобновилась. Ритм вернулся. Удар. Скрежет. Дыхание.

Только теперь никто не смотрел Виктору в спину. Боялись увидеть там, под рваной тканью, сложенные крылья или чешую дракона.

В глубине туннеля стало еще жарче. Воздух кончался. Но никто не уходил.

Земля смирилась. На время. Она попробовала их на зуб и сломала клыки о гранитную волю одного существа. Она затаилась, ожидая следующей ошибки.

Виктор знал это. Он чувствовал вибрацию почвы через подошвы сапог. Земля ненавидела их. И это чувство было взаимным.

Удар. Рывок. Удар.

Темнота отступила перед упрямством. Путь Зверя лежал не только через поля битв, но и через недра преисподней. И он пройдет этот путь до конца. Даже если придется нести небо на плечах.

Выход из «кишки» напоминал рождение заново, но рождение в мир, который уже умер. Воздух траншеи, по сравнению с затхлым адом забоя, казался нектаром, хотя и пах мочой, ржавчиной и остывающей кашей. Небо над головой — узкая полоска черного бархата, зажатая между глиняными стенами, — давало иллюзию свободы. Но это была ложь. Траншея — та же могила, только без крышки.

Смена закончилась. Но отдых здесь был понятием условным. Люди падали там, где стояли, сворачивались клубками в нишах, вырытых в стенах окопа, или просто оседали в жидкую грязь на дне. Сил идти в основной лагерь не было. Да и опасно. Ночью «ничья земля» между передовой и шатрами кишела тенями.

Виктор прислонился спиной к деревянной обшивке бруствера. Глина холодила промокшую насквозь спину, но этот холод был приятен. Он остужал перегретый реактор тела. Мышцы, час назад державшие вес горы, теперь гудели, вибрировали мелкой, противной дрожью, сбрасывая напряжение. Руки висели плетьми. Кожа на ладонях была содрана до мяса о шершавое дерево балки, но кровотечение уже остановилось. Края ран стягивались, зудели, покрываясь тонкой пленкой новой ткани.

Жан сидел у ног гиганта, пытаясь вычистить грязь из-под ногтей обломком щепки. Руки «Крысы» все еще дрожали после пережитого ужаса. Он бормотал что-то себе под нос — перечислял святых или проклинал их, разобрать было невозможно.

— Тихо, — шепот Виктора прорезал бормотание.

Жан замер. Поднял глаза. В них плескался страх загнанного зверька.

— Что опять? Обвал?

Виктор не ответил. Голова чуть повернулась, сканируя пространство.

Звуки траншеи были привычными: храп, стоны, чавканье грязи под чьим-то сапогом, далекий переклик часовых. Но сквозь эту какофонию пробивалось что-то чужеродное.

Шорох.

Не звук шагов. Звук скольжения. Словно змея ползет по мокрой траве. Или ткань трется о глину.

Запах. Ветер сменился, подул со стороны города. Принес не гарь, а запах масла. Оружейного масла и чеснока.

— Оружие, — команда была беззвучной, одними губами.

Жан, наученный горьким опытом не задавать вопросов, схватился за свой кинжал. Виктор медленно, чтобы не звякнуть металлом, потянул фальшион из ножен. Лезвие вышло мягко, хищно блеснув в лунном свете.