В этот момент строй разомкнулся.

Из задних рядов, расталкивая плечами застывших солдат, вышла фигура.

Высокий. Широкий в плечах, как крепостная башня. Кольчуга тускло блестела, покрытая слоем пыли. Лицо — маска, лишенная выражения. Глаза — два осколка льда.

Виктор Крид.

Он шел к черте оцепления размеренным, тяжелым шагом. Сапоги впечатывались в грунт. Скрип кожи и звон металла — единственные звуки в мертвой тишине.

Солдаты расступались перед ним с поспешностью, граничащей с паникой. Освобождали дорогу не командиру, а стихии. Зверю, которого выпустили из клетки.

Виктор остановился в шаге от сидящих пленных.

Ближайший сарацин — молодой нубиец с шрамом на щеке — поднял голову. В темных глазах плескался ужас. Он попытался отползти, скребя пятками землю, но плотная толпа сзади не дала сдвинуться.

Виктор смотрел на него сверху вниз. Не оценивающе. Без ненависти. Так смотрят на бревно, которое нужно расколоть, чтобы разжечь костер. Пустота внутри требовала действия. Механика тела требовала нагрузки.

Правая рука легла на рукоять фальшиона.

Металлический шелест клинка, покидающего ножны. Звук показался оглушительным.

Взмах.

Короткий. Экономный. Без замаха от плеча. Просто резкое движение кисти и предплечья. Тяжелое лезвие, расширяющееся к концу, описало дугу.

Удар пришелся в основание шеи. Хруст позвонков. Глухой звук удара металла о плоть. Голова нубийца дернулась и неестественно свесилась набок, удерживаемая лишь лоскутом кожи. Тело обмякло, повалившись на соседа. Фонтан артериальной крови ударил в пыль, мгновенно впитываясь в сухую землю.

Толпа пленных ахнула. Единый выдох ужаса.

Виктор сделал шаг вперед. Перешагнул через дергающееся тело.

Второй удар. Выпад. Острие фальшиона вошло под ребра следующему. Проворот клинка. Рывок назад.

Третий. Рубящий сверху вниз.

Это не было боем. Это была работа. Монотонная, тяжелая работа, как рубка тростника или забой скота. Ритм. Шаг — удар. Шаг — удар.

Кровь брызнула на кольчугу, на лицо. Горячая. Липкая. Виктор даже не моргнул. Он прокладывал просеку в живом лесу.

Оцепенение спало.

Звук разрубленной плоти и вид крови подействовали на толпу солдат как запах сырого мяса на голодную стаю. Табу рухнуло. Один взял грех на себя — остальные могли присоединиться.

— Руби их! — истеричный крик из рядов пехоты. — За Акру! За погибших!

Строй сломался. Лавина сошла.

Сотни солдат ринулись вперед. Мечи, топоры, копья.

Началась бойня.

Крики. Мольбы о пощаде на арабском, греческом, фарси. Вопли боли. Хруст костей. Звон стали. Все слилось в единый, чудовищный гул, перекрывающий даже жужжание мух.

Пленные пытались встать, сбивались в кучи, давя друг друга. Связанные ноги не давали бежать. Они падали, и их затаптывали свои же или добивали пришедшие солдаты. Кто-то пытался кусаться, бить головой, но против вооруженных людей это было бесполезно.

Виктор находился в центре урагана.

Он не бежал. Не кричал. Не искал легких целей. Он просто шел вперед, работая фальшионом как косой. Справа налево. Слева направо.

Меч затупился на десятом теле. Теперь приходилось вкладывать больше силы, чтобы перерубать кости. Мышцы спины и плеч налились свинцом, но это была приятная тяжесть. Физическая нагрузка заглушала мысли. Вытесняла память.

Пока руки заняты делом, голова не думает о запахе чабреца. Пока глаза заливает чужая кровь, они не видят призрак женщины у ручья.

Удар. Череп расколот. Брызги мозга на рукаве.

Удар. Ключица перерублена. Человек падает, хватая ртом воздух.

Удар.

Вокруг творилось безумие. Солдаты зверели. Они срывали злость за месяцы осады, за болезни, за страх. Кто-то смеялся, полосуя ножом упавшего. Кто-то блевал, отходя в сторону, но потом возвращался и продолжал бить.

Рыцари на конях тоже вступили в дело. Кони топтали живых людей, всадники кололи копьями сверху. Благородные сэры, давшие обет защищать слабых, теперь истребляли безоружных во имя Креста.

Земля превратилась в болото. Кровавая грязь чавкала под ногами. Скользко. Нужно держать равновесие.

Виктор поскользнулся на чьих-то внутренностях. Упал на одно колено. Тут же перед лицом возникло искаженное яростью лицо мамлюка. Пленный, чудом освободивший одну руку, пытался выдавить глаза упавшему врагу.

Виктор перехватил запястье. Сжатие. Хруст ломаемых костей кисти. Мамлюк завыл.

Удар лбом в переносицу. Лицо врага превратилось в кровавое месиво. Виктор встал, отшвырнув тело.

Поднял фальшион. Лезвие покрыто зазубринами.

Дальше.

Время потеряло смысл. Солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в багровые тона, которые сливались с цветом земли.

Крики стали тише. Живых оставалось все меньше. Кучи тел росли.

В какой-то момент перед Виктором оказался старик. Тот самый, что смотрел на него утром. Посол? Нет, просто похож. Борода в крови. Он сидел на коленях среди трупов и читал молитву. Спокойно. Размеренно.

Виктор занес меч.

Старик поднял глаза. В них не было мольбы.

— Аллах Акбар… — прошептал он.

Рука опустилась. Не дрогнула.

Голова скатилась к сапогам Виктора. Тело осело.

Все.

Вокруг стало тихо. Стон еще висел над полем — стон раненых, недобитых, умирающих. Но гул битвы стих.

Виктор стоял, опустив руки. Фальшион висел в пальцах, тяжелый, как могильная плита. С острия капала густая, темная жидкость. Кап. Кап. Кап.

Грудь вздымалась тяжело. Легкие жгло. Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке.

Он огляделся.

Поле смерти. Две тысячи семьсот трупов. Горы мяса. Ручьи крови стекались в низины, образуя лужи, в которых отражалось вечернее небо.

Солдаты бродили среди тел. Кто-то добивал выживших короткими ударами стилетов («удары милосердия», как они это называли). Кто-то уже начал мародерствовать — срезал кошельки, снимал кольца, вырывал золотые зубы.

Стервятники.

Виктор вытер лицо предплечьем, размазывая кровь еще сильнее. Он не чувствовал торжества. Не чувствовал раскаяния. Только усталость. И пустоту. Огромную, звенящую пустоту, которая стала еще шире. Жертва принесена, но боги молчат.

К нему, шатаясь, подошла фигура в черной рясе.

Отец Томас.

Священник был пьян, но сейчас хмель выветривался, уступая место ужасу. Он держал в руках серебряный крест, словно щит от демонов. Ряса забрызгана грязью, глаза воспалены.

Томас остановился в трех шагах. Посмотрел на горы тел. Посмотрел на Виктора.

— Господи Иисусе… — прохрипел падре. — Что мы наделали?

Виктор повернулся к нему. Медленно. Словно механизм башни.

— Мы победили, падре, — голос звучал глухо, будто из бочки. — Разве не об этом вы молились?

— Это… это не победа. Это ад. Ты… ты проклят, сын мой. Ты купался в крови. Ты наслаждался этим.

Священник тыкал крестом в сторону воина, рука его тряслась.

— Я видел твои глаза, Крид! Там не было человека. Там был дьявол! Ты взял этот грех… и он сожрет тебя!

Виктор шагнул к священнику. Томас попятился, споткнулся о труп, чуть не упал.

— Грех? — Виктор сплюнул кровавую слюну на землю. — Грех — это оставлять врага за спиной. Грех — это быть слабым. А это…

Он обвел рукой поле бойни.

— Это необходимость. Кто-то должен выносить мусор, пока святые отцы пьют вино и рассуждают о морали.

Он подошел вплотную. Запах крови от него был таким густым, что священника передернуло.

— И не машите на меня этой штукой, — Виктор кивнул на распятие. — Она здесь не работает.

— Бог видит все!

— Бога здесь нет, Томас. Он остался в Европе. Или в детских сказках. Здесь есть только мы. И мухи.

Виктор воткнул фальшион в землю. С трудом. Лезвие вошло в плоть убитого, лежащего под слоем грязи. Начал вытирать руки пучком травы, вырванным тут же.

— Иди к королю, падре, — бросил он, не глядя на священника. — Скажи ему, что работа сделана. Лагерь чист. Можно идти на Иерусалим. Путь свободен.