Солнечный диск начал склоняться к западу, но жара не спадала. Наоборот, камни и песок, напитавшись зноем за день, теперь отдавали его обратно, создавая эффект духовки. Ноги горели. Кожа на ступнях, стертая в кровь, горела огнем при каждом шаге. Но лицо с тяжелой челюстью оставалось невозмутимым. Руны под кожей на груди и плечах слабо пульсировали холодом, невидимым для окружающих. Этот внутренний холод был единственным, что напоминало о жизни. Древняя магия, проснувшаяся в крови, работала, латая микроразрывы в мышцах, сращивая лопнувшие от напряжения капилляры, не давая телу развалиться на части. Это был дар. И это было проклятие. Невозможность умереть от истощения, невозможность потерять сознание и провалиться в спасительное забытье. Приходилось чувствовать всё. Каждую секунду бытия в этом аду.
Рядом проехала телега с ранеными. Колеса скрипели так пронзительно, что этот звук, казалось, сверлил дырки в зубах. В телеге, вповалку, лежали те, кто уже не мог идти. Стоны, бред, молитвы. Кто-то звал мать, кто-то просил воды, кто-то просто выл, глядя в белое небо невидящими глазами. Запах гангрены, сладковато-приторный, ударил в нос волной. Взгляд голубых глаз на секунду задержался на почерневшей ноге, торчащей из-под грязной тряпки. Анализ: сепсис, жить осталось недолго. Бесполезный балласт. Мысль была холодной, лишенной жестокости или жалости. Просто констатация факта. В мире, где правит война, слабые становятся обузой.
Внезапно строй впереди заволновался. Движение замедлилось, по рядам прошел ропот. Остановка? Нет, заминка. Кто-то упал и не встал. Тело оттащили на обочину, как мешок с зерном. Капеллан, идущий рядом, перекрестил оставленного, бормоча скороговоркой латинские слова, но не остановился. Нельзя. Если остановишься — отстанешь. Отстанешь — умрешь от рук сарацинских разъездов, которые, как шакалы, кружили вокруг войска, невидимые за дюнами, но ощущаемые кожей.
Тень от огромной фигуры падала длинной полосой на пыльную дорогу. Жан, мелкий, жилистый паренек, семенил рядом, стараясь держаться в этой тени. Его лицо, похожее на печеное яблоко, сморщилось от страдания. Губы потрескались до крови, глаза ввалились. Он постоянно облизывал пересохший рот, но языка, кажется, уже не было — только сухой комок плоти. Он бросал быстрые, виноватые взгляды на флягу своего спутника. Фляга висела неподвижно, тяжелая, полная. Звук плещущейся воды внутри был самой мучительной музыкой на свете. Жан знал, что просить нельзя. Знал, что вода — это жизнь. Но инстинкт был сильнее разума. Рука, тонкая, с грязными, обломанными ногтями, невольно потянулась, дернулась в сторону бурдюка, но тут же отдернулась, словно от огня. Страх перед гигантом боролся с жаждой.
Гигант не повернул головы. Но рука — та самая, что с легкостью ломала хребты и держала двуручный меч как прутик — медленно отстегнула флягу с пояса. Движение было плавным, тягучим. Пробка вылетела с легким хлопком. Запах теплой, затхлой воды ударил в нос. Жан замер, глядя на сосуд расширенными глазами. Он не верил.
Флягу протянули молча. Не глядя. Просто сунули в грудь.
Жан схватил ее дрожащими руками, едва не выронив. Прижал к губам, захлебываясь, проливая драгоценные капли на грязную тунику. Горло дергалось судорожными глотками. Вода была отвратительной — теплой, с привкусом кожи и тины, — но казалась нектаром. Он пил жадно, по-звериному, издавая хлюпающие звуки. Сделав несколько больших глотков, он оторвался, задыхаясь, и с ужасом посмотрел на хозяина воды. Во взгляде читался вопрос: «А ты?».
Огромная ладонь просто забрала флягу обратно. Пробка вернулась на место. Ни глотка. Ни капли для себя. Фляга вернулась на пояс. Снова шаг. Удар сапога о землю. Хруст камней. Шея не поворачивалась, глаза смотрели только вперед, туда, где дрожащее марево скрывало врага, скрывало смерть, скрывало конец этого бесконечного пути.
Солнце продолжало свою работу. Оно выжигало эмоции, выжигало страх, оставляя только голую, звенящую пустоту и цель. Дойти. Убить. Повторить.
Пейзаж менялся мучительно медленно. Каменистая пустыня с редкими пучками колючек, серых от пыли, сменилась участками потрескавшейся глины. Земля здесь была похожа на мозаику, сложенную безумцем. Трещины напоминали вены на руке старика. Кое-где попадались выбеленные временем кости — останки мулов или верблюдов. Природа здесь не терпела слабости. Все, что умирало, высушивалось до состояния пергамента за считанные дни.
Ощущение времени исчезло. Казалось, этот марш длится вечность. Казалось, они родились на этой дороге и умрут на ней. Прошлое — зеленые луга Англии, прохладные леса Франции, даже грязные улочки Акры — все это казалось сном, выдумкой воспаленного сознания. Реальностью был только жар. Жар, проникающий под веки, даже когда закрываешь глаза. Жар, от которого плавился мозг.
Один из рыцарей, ехавших чуть впереди, внезапно покачнулся в седле. Тяжелые доспехи, призванные защищать, превратились в кокон смерти. Металл нагрелся настолько, что, должно быть, поддоспешник уже не спасал. Рыцарь медленно, словно в замедленной съемке, начал крениться набок. Звон металла о камни прозвучал как удар гонга. Лошадь шарахнулась, но удержать всадника не смогла. Тело в полном облачении рухнуло в пыль, подняв серое облако. Оруженосцы бросились к господину, пытаясь расстегнуть ремни, снять раскаленный шлем. Лицо рыцаря было багровым, рот открыт в немом крике, глаза закатились. Тепловой удар. Убийца более эффективный, чем сарацинская стрела.
Строй пехоты дрогнул, обходя упавшего. Люди смотрели с тупым безразличием. Еще один. Сегодня рыцарь, завтра ты. Какая разница? Взгляд ледяных глаз даже не задержался на суете. Ноздри лишь слегка раздулись, уловив изменение в запахе — страх оруженосцев пах кисло, как прокисшее молоко.
Вечер приближался, но облегчения это не приносило. Солнце, ставшее огромным багровым шаром, висело над морем, окрашивая воду в цвет венозной крови. Тени удлинились, стали чернильными, резкими, уродливыми. Мир превратился в контрастную гравюру. Черное и красное. Цвета войны.
Усталость накатывала волнами, пытаясь сбить с ног. Мышцы ног гудели, спина, привыкшая к тяжести, ныла тупой болью. Но воля держала каркас. Внутри, там, где раньше было сердце, теперь пульсировал холодный сгусток тьмы. Он давал силы. Не те силы, что рождаются от надежды или веры, а силы, рожденные от отчаяния. Когда терять больше нечего, обретаешь абсолютную свободу. Свободу быть оружием.
Впереди показались очертания лагеря. Место для ночлега. Просто кусок пустыни, ничем не отличающийся от того, по которому они шли весь день, но здесь приказали остановиться. Люди начали падать на землю прямо там, где стояли, не имея сил даже снять тюки. Стук копий, падающих из ослабевших рук. Хриплые команды. Звук разгружаемых телег.
Гигант остановился. Ступни перестали вбивать пыль в камень. Он стоял неподвижно, возвышаясь над морем ссутулившихся спин. Разворот плеч, наклон головы — все выдавало хищника, который, даже отдыхая, готов к прыжку. Он медленно повернул голову в сторону заходящего солнца. Красный свет залил грубое лицо, заставил шрамы казаться глубже, страшнее. В голубых глазах отразился кровавый диск. На мгновение показалось, что зрачки сузились в вертикальные щели, как у зверя. Но это была лишь игра света. Или нет.
Ладонь коснулась рукояти фальшиона. Привычный, успокаивающий холод стали. Единственная верная «подруга», которая никогда не предаст, не умрет, не оставит. Оружие и война. Больше ничего не осталось. С этой мыслью начался привал. Ночь обещала не прохладу, а лишь смену цвета мучений с белого на черный.
Ночь не принесла спасения. Тьма упала на пустыню тяжелым, душным одеялом, но земля, напитавшаяся яростью солнца за день, продолжала отдавать жар. Воздух дрожал даже в лунном свете, словно над гигантской жаровней. Лагерь, раскинувшийся среди дюн бесформенной массой тряпья, телег и тел, напоминал лежбище огромного больного зверя. Стон стоял над стоянкой — тихий, монотонный, сливающийся с шорохом песка и треском прогорающих костров. Люди бредили во сне, просили воды, звали матерей, молились богам, которые, казалось, оставили эти земли веки назад.
