В центре лагеря, у шатров знати, еще теплилась жизнь — слышались команды, звон посуды, приглушенные споры. Но здесь, на окраине, в «крысином хвосте» обоза, где ночевала пехота и прибившиеся наемники, царило оцепенение. Солдаты спали вповалку, не снимая кольчуг, боясь внезапного налета. Запах немытых тел, скисшего вина и застарелой крови создавал вокруг бивака невидимую стену зловония, отпугивающую даже ночных хищников.

В стороне от общей кучи тел, у крошечного костерка, сложенного из сушеного верблюжьего навоза, сидела одинокая фигура. Огонь едва горел, давая больше едкого дыма, чем света, но этого хватало, чтобы выхватить из темноты массивный силуэт. Виктор не спал. Сон для него стал чем-то необязательным, рудиментарным, как и смех, как и жалость. Глаза оставались открытыми, неподвижными, отражая танцующие языки пламени. В них не было усталости. Только холодная, зеркальная гладь, за которой скрывалась бездна.

В руках ритмично двигался брусок песчаника. Вжик. Вжик. Вжик. Звук затачиваемого железа разрезал ночную тишину, заставляя спящих неподалеку вздрагивать и плотнее кутаться в плащи. Тяжелый фальшион, покрытый зазубринами от ударов по шлемам и костям, лежал на коленях. Металл требовал ухода. Это было единственное требование, которое выполнялось беспрекословно. Оружие должно быть острым. Оружие не должно подвести. Люди подводят, ломаются, умирают, предают. Сталь — никогда.

Свет костра играл на лице, превращая шрамы в глубокие черные трещины. Кожа, задубевшая от ветра и солнца, напоминала старый пергамент, но под ней, если присмотреться, не было видно сети морщин от истощения, характерной для остальных. Лицо оставалось гладким, налитым силой, пугающе молодым для того, кто прошел через ад Акры. Солдаты, лежащие поодаль, старались не смотреть в эту сторону. Они шептались. Шепот полз по лагерю, как змея, обрастая небылицами и страхом.

— … видел, как он пил кровь мамлюка под стенами. Говорю тебе, своими глазами видел.

— Брешешь. Он не пьет. Ни воды, ни вина, ни крови. Ему не нужно.

— А стрела? Та, что в шею попала? Где след? Нет следа! Я смотрел, когда он ворот расстегнул. Чисто! Как у младенца.

— Тсс… Услышит. Это не человек. Это кара Господня. Или дьявол, которого Ричард приручил.

— Пусть дьявол. Лишь бы рубил сарацин. Пока он в арьергарде, нам в спину никто не ударит.

Слух улавливал эти разговоры. Каждое слово, каждый вздох страха. Но реакции не следовало. Ни поворота головы, ни ухмылки. Слова были просто шумом, таким же бессмысленным, как стрекот цикад. Какая разница, кем считают: святым, демоном или големом? Важна лишь функция. Палач. Щит. Меч.

К костру, шатаясь, подошел человек. Один из новобранцев, присланных из Тира. Лицо опухшее, глаза лихорадочно блестят. Дизентерия и жара уже начали свою работу, превращая молодого парня в старика. В руках он сжимал обломок копья, используя его как посох. Он остановился в шаге от сидящего гиганта, глядя на широкую спину. Страх боролся в нем с отчаянным любопытством.

— Эй… — голос прозвучал хрипло, надтреснуто. — Ты… правда тот самый? Бессмертный?

Точильный камень замер. Тишина мгновенно сгустилась, стала плотной, осязаемой. Солдат попятился, но ноги запутались, и он едва устоял. Медленно, с грацией поворачивающейся башенной баллисты, голова Виктора повернулась. Взгляд голубых глаз ударил, как физический толчок. В этом взгляде не было угрозы. Там было полное отсутствие интереса к существованию собеседника. Словно перед глазами был не человек, а сухой куст или камень.

— Говорят… говорят, тебя нельзя убить, — новобранец сглотнул, кадык судорожно дернулся. — Это правда? Дай мне… дай мне коснуться. На удачу. Завтра бой, я знаю. Я не хочу умирать.

Рука солдата, грязная, трясущаяся, потянулась к плечу гиганта. Жест отчаяния. Попытка украсть кроху чужой силы, чужой живучести.

Движение было смазанным. Никто не успел бы заметить замаха. Просто рука Виктора, до этого лежавшая на эфесе, вдруг оказалась в воздухе, перехватив запястье наглеца. Хруста не было, но хватка была железной. Пальцы, твердые как клещи, сжали чужую плоть. Солдат вскрикнул, роняя обломок копья. Боль отрезвила, выжгла лихорадку из глаз, оставив только животный ужас. Он смотрел в лицо «спящего бога войны» и видел там свою смерть.

Но удара не последовало. Виктор просто смотрел. Изучал. Сканировал пульс, бьющийся под пальцами, чувствовал запах болезни, исходящий от кожи, видел страх, капающий потом со лба. Слабость. Заразная, липкая слабость. Отшвырнуть? Убить? Зачем?

Хватка разжалась так же внезапно. Солдат упал на задницу, в песок, баюкая посиневшее запястье, и пополз назад, скуля и крестясь. Виктор отвернулся. Камень снова коснулся стали. Вжик. Вжик. Разговор окончен. Легенда получила еще одно подтверждение. Теперь будут говорить, что от одного его прикосновения у человека отнимается рука. Пусть говорят. Страх — лучшая броня. К тому, кого боятся, не лезут с глупыми вопросами.

Утро наступило без рассвета. Просто тьма сменилась серой мутью, а потом сразу вспыхнуло беспощадное светило. Лагерь ожил, зашевелился. Крики сержантов, рев верблюдов, лязг железа. Сборы были короткими. Завтракать было нечем и некогда. Воды выдали по глотку. Армия, похудевшая, осунувшаяся, но злая, снова выстраивалась в колонну.

Позиция — арьергард. Замыкающий. Самое опасное место, если не считать авангарда. Сюда, в хвост, набрасывались летучие отряды бедуинов, отсекая отставших, добивая раненых. Сюда отправляли либо штрафников, либо смертников, либо тех, кто стоит десятка.

Виктор стоял, опираясь на фальшион, пока мимо проходили последние отряды лучников. На нем был тот же пробитый гамбезон, те же грязные штаны, но голова оставалась непокрытой. Шлем висел на поясе, ударяясь о бедро при ходьбе, но надевать его не было желания. Металл на голове в такую жару превращал мысли в кисель, глушил звуки, сужал обзор. А зверю нужны все чувства. Зверю нужно слышать шорох песка под копытами вражеских коней за дюной. Зверю нужно чувствовать движение воздуха кожей затылка.

— Эй, ты! — окрик раздался сверху. Рыцарь-госпитальер на костлявом, но еще крепком коне, поравнялся с ним. Черный плащ с белым крестом был покрыт слоем пыли, лицо под поднятым забралом блестело от пота. — Надень шлем, солдат! Это приказ! Стрелы не выбирают, куда бить. Или ты думаешь, что череп у тебя крепче стали?

Виктор медленно поднял взгляд. Солнце било прямо в глаза, но он не щурился. Зрачки сузились в точки. Он смотрел на рыцаря снизу вверх, но ощущения подчинения не возникало. Наоборот, рыцарю стало неуютно. Конь под ним всхрапнул, переступил ногами, чувствуя исходящую от пехотинца угрозу. Животные всегда чувствуют хищника быстрее людей.

— Мне не нужен шлем, — голос прозвучал как скрежет камней в обвале. Низкий, глухой, давно не использовавшийся. Слова падали тяжело, весомо. — Я слышу их раньше, чем они натянут тетиву.

Рыцарь нахмурился, собираясь разразиться бранью за нарушение субординации, но потом посмотрел в эти ледяные глаза. Вспомнил рассказы. Вспомнил, кто это. Тот самый, что рубил головы пленным часами, не меняя выражения лица. Тот, кого называют «Азраил» местные и «Крид» — свои. Желание спорить испарилось.

— Как знаешь, — буркнул госпитальер, дергая поводья. — Сдохнешь от шальной стрелы — хоронить не будем.

— Не придется, — ответ прозвучал уже в спину уезжающему.

Колонна двинулась. Снова пыль, снова ритм. Арьергард растянулся цепью, прикрывая отход основных сил. Солнце начало свой привычный подъем, готовясь к новой казни.

Виктор шел последним. За его спиной оставалась только выжженная пустошь и кружащие в небе стервятники. Он не оборачивался, но знал, что они там. Тени. Всадники в легких одеждах, с кривыми саблями и быстрыми луками. Они следили. Они ждали, когда строй нарушится, когда кто-то упадет. Они видели в этой армии добычу. Но когда их взгляды упирались в широкую спину гиганта, идущего без шлема, с огромным тесаком на плече, они медлили.