Удар страшной силы. Тупой удар. Будто лошадь лягнула в грудь. Или таран.

Или кулак весом в пуд.

Ричард хмыкнул.

Профессиональный интерес вытеснил отвращение. Война — это ремесло. А здесь лежали результаты работы мастера. Пусть и безумного.

Шаг.

Под сапогом треснуло древко копья.

Еще шаг.

Приходилось балансировать. Земля исчезла, скрытая ковром из плоти и металла.

Второй труп.

Голова вывернута на сто восемьдесят градусов. Позвонки раскрошены в пыль. Шейные мышцы порваны.

Кто-то схватил этого человека за голову и повернул ее, как пробку в кувшине.

Без оружия. Голыми руками.

— Господи… — выдохнул кто-то из гвардейцев за спиной.

— Бога здесь не было, — пробормотал Ричард. — Здесь был только он.

Король продвигался вглубь.

Завал становился выше.

В центре переулка, зажатые между стенами, тела лежали в три слоя.

Тут была свалка. Смерть оптом.

Рука, оторванная вместе с ключицей, валялась отдельно, все еще сжимая кривой кинжал.

Щит, расколотый пополам, словно щепка.

Голова, раздавленная, как гнилая тыква, о каменную кладку стены. На камне остались следы мозга и волос.

Ричард восстанавливал картину боя.

Их загнали сюда. Или они сами загнали свою жертву в тупик, думая, что поймали крысу.

А крыса оказалась левиафаном.

Он не фехтовал. Он просто шел сквозь них.

Рвал. Ломал. Топтал. Использовал их же тела как оружие.

Фальшион… где фальшион?

Ричард увидел клинок.

Он торчал из живота одного из мамлюков. Изогнутый, черный от крови, зазубренный до неузнаваемости. Сталь не выдержала такой работы. Меч превратился в пилу.

Впереди, на вершине кургана из мертвецов, сидела фигура.

Темная. Неподвижная.

Вокруг нее воздух дрожал, как над раскаленным песком пустыни.

Виктор.

Ричард остановился в пяти шагах.

Снизу вверх смотреть было неудобно. Но величие момента требовало тишины.

Солдат сидел, скрестив ноги по-турецки, устроившись на широкой спине мертвого нубийца.

Гамбезон, когда-то серый, стал черным. Ткань пропитана кровью настолько, что затвердела, превратившись в корку.

Шлема не было.

Лицо — маска из сажи и красных разводов. Глаза открыты.

Они смотрели в никуда.

Стеклянные. Пустые. В них не было ни безумия, ни ярости. Только бесконечная, ледяная пустыня. Зрачки расширены, радужка тусклая, серая. Синий огонь погас, оставив после себя выгоревшие угли.

Он покачивался. Едва заметно. Вперед-назад.

Ритм безумия.

Ричард поднялся выше.

Сапоги скользили по кишкам.

Он встал на одном уровне с солдатом.

Вблизи стало видно то, о чем шептались в лагере. То, что так пугало Епископа.

Раны.

Виктор был истерзан.

Кольчуга на боку разорвана — след от удара копьем. Ткань на плече рассечена саблей. На шее — глубокий порез.

Но крови не было.

Раны… дымились.

Тонкие струйки пара поднимались от краев плоти.

Ричард пригляделся.

Края пореза на шее шевелились. Медленно, как живые черви, они ползли друг к другу. Розовая, новая ткань затягивала провал на глазах. Келоидный рубец формировался за секунды, там, где у обычного человека ушли бы месяцы.

Жар.

От Виктора веяло жаром, как от открытой печи. Организм сжигал сам себя, переплавляя ресурсы в регенерацию.

Кожа на скулах натянулась, лицо осунулось, став похожим на череп. Нос заострился.

Он постарел на десять лет за одну ночь. Но он был жив.

Смертельно, пугающе жив.

Руны.

На предплечьях, там, где рукава были сорваны, виднелись знаки.

Шрамы? Татуировки?

Они пульсировали. Слабо, затухая, как угли в костре, который заливают водой. Синеватый свет теплился глубоко под кожей, в венах.

Ту-дум. Ту-дум.

Свет вспыхивал в такт сердцу.

Дьявольщина?

Магия?

Ричард был королем-воином. Он верил в сталь и тактику. Но отрицать то, что видели глаза, было глупо.

Перед ним сидело существо, которое нельзя убить железом.

Существо, которое в одиночку, голыми руками, перебило элитный отряд убийц.

Существо, которое теперь было абсолютно пустым, потому что у него вырвали душу.

Ричард протянул руку.

Медленно. Осторожно.

Пальцы в латной перчатке коснулись плеча Виктора.

Горячо.

Даже сквозь кожу перчатки чувствовался неестественный жар.

Виктор не шелохнулся. Не моргнул.

Он был где-то далеко. В том мире, где дом еще цел, а женщина жива.

— Ты сделал это, — тихо произнес Ричард.

Это был не вопрос. Утверждение.

Король обвел взглядом гору трупов.

— Пятьдесят семь, — подсчитал он навскидку. — Пятьдесят семь против одного. Хороший счет.

Виктор молчал.

Ричард посмотрел на опустошённого воина.

Жалость?

Нет. Короли не могут позволить себе жалость. Жалость — это слабость.

Ричард почувствовал другое.

Гнев.

Холодный, расчетливый гнев собственника.

Кто-то посмел сломать его лучшую игрушку. Кто-то посмел залезть в его арсенал и испортить клинок.

Епископ.

Это его работа. Его почерк. «Сад должен быть прополот».

Он хотел доказать, что Виктор — зверь?

Он доказал.

Но он забыл, что звери бывают полезны, если держать цепь в правильных руках.

Ричард сжал плечо Виктора сильнее.

— Они забрали ее, — прошептал король, наклоняясь к уху гиганта. — Они сожгли твой дом. Они думали, что ты сломаешься и сдохнешь.

Ресницы Виктора дрогнули.

Первая реакция.

— Но ты не сдох, — Ричард усмехнулся. Жестко. Зло. — Ты устроил им ад. Ты показал им, кто ты есть.

Король убрал руку.

Выпрямился во весь рост, возвышаясь над сценой побоища как монумент.

— Ты чудовище, Виктор Крид. Ересь во плоти. Кошмар любого христианина.

Он сделал паузу.

— И ты — мой.

Ричард повернулся к выходу из переулка.

Там, у границы света и тени, появилась новая фигура.

Белая.

Чистая.

Сияющая на фоне гари и крови.

Епископ.

Он пришел посмотреть на результаты своего эксперимента.

Ричард положил руку на эфес меча.

Глаза короля сузились.

— А вот и Садовник, — прорычал Лев. — Пришел проверить урожай.

Сцена замерла.

На вершине кургана из тел — безумный полубог с мертвой возлюбленной в душе которую у него вырвали.

Рядом — король в крови.

Внизу — священник в белом.

Треугольник силы замкнулся.

Сейчас начнется торг. Не за жизнь. За душу. И ценой в этом торге будет кровь целого города.

Переулок, ставший могилой для полусотни мамлюков, затих. Даже мухи, тучами слетевшиеся на пиршество, казалось, притихли, чувствуя напряжение, сгустившееся в воздухе. Кровь, залившая брусчатку, уже начала подсыхать, покрываясь темной, липкой коркой, но запах оставался свежим — тяжелым, медным, бьющим в ноздри не хуже кулака.

На входе в этот каменный мешок стоял Епископ.

Белая сутана сияла в полумраке трущоб, словно кусок льда, брошенный в костер. Ни пятнышка сажи. Ни капли грязи. Вокруг царила разруха, дымились остовы домов, валялись трупы, но прелат словно принес с собой купол стерильности. Его окружала свита — монахи в серых рясах, с посохами и кадилами. Дым ладана поплыл по переулку, смешиваясь со смрадом гари и потрохов, создавая тошнотворный коктейль.

Ричард спускался с горы тел.

Медленно. Тяжело.

Король Англии выглядел демоном войны. Гамбезон пропитан чужой кровью, рыжая борода всклокочена, лицо перемазано сажей. Сапоги скользили по мертвецам, хрустели костями, чавкали в лужах.

Он шел навстречу чистоте, неся на себе всю грязь этого утра.

Гвардейцы короля, стоявшие у стен, расступились, освобождая пространство для дуэли. Сталь против Веры. Лев против Паука.

Епископ не отступил.

Взгляд водянистых глаз скользнул поверх плеча монарха. Туда, на вершину кургана.

На фигуру, сидящую в позе лотоса.