Туман перед ним расступился.

На сером камне, висящем в пустоте, сидел Старик.

Огромный. Больше любого человека. Широкополая шляпа надвинута на лоб, скрывая лицо. Из-под полей виден только один глаз — горящий синим огнем, точно таким же, как у Виктора в моменты ярости. Второй глаз скрыт повязкой.

Серая борода струилась по груди, переплетаясь с мехом плаща. Плащ цвета грозовой тучи.

В руке Старика — копье. Древко покрыто рунами. Теми самыми, что были на коже Виктора.

На плечах Старика сидели два ворона. Один смотрел на Виктора с интересом, другой — с презрением.

— Один… — прошептал Виктор. Память крови подсказала имя. Всеотец. Бог повешенных. Хозяин Вальхаллы.

Старик усмехнулся. Зубы желтые, крепкие.

— Узнал. Значит, не совсем пустой.

Один подался вперед, опираясь на копье. Синий глаз буравил Виктора, просвечивая душу насквозь.

— Ты пришел рано, Волк. Двери моего зала закрыты для тебя.

— Я умер? — спросил Виктор. Голос звучал звонко, по-человечески.

— Ты? — Один расхохотался. Вороны на плечах захлопали крыльями. — Ты не умеешь умирать. Это твое проклятие. И твой дар. Я дал тебе плоть, которую нельзя уничтожить. А ты… ты ноешь, как побитая собака.

Старик сплюнул. Плевок превратился в ледяной кристалл, упавший в туман.

— Я потерял всё, — сказал Виктор. Обида, детская, горькая, поднялась в груди. — Ты забрал её.

— Я? — бровь бога изогнулась. — Я не забираю прях. Ими ведают Норны. Я забираю воинов. А девка… она была помехой.

Виктор сжал кулаки. Даже здесь, перед лицом бога, гнев вспыхнул.

— Не смей. Она была… светом.

— Свет слепит, — отрезал Один. — Воину нужна тьма. Ты размяк, Виктор. Ты начал строить дом. Сажать сад. Ты забыл, кто ты.

Старик встал. Его тень накрыла Виктора, холодная и тяжелая.

— Ты — меч. Меч не пашет землю. Меч рубит. Я выковал тебя для битвы. Для Рагнарека. А ты решил поиграть в семью?

Один ткнул острием копья в грудь Виктора. Боли не было, но холод пронзил сердце.

— Она умерла, чтобы ты проснулся. Боль — это закалка. Теперь ты пуст. Теперь ты идеален.

— Я не хочу быть мечом, — прошептал Виктор. — Я хочу покоя.

— Покой — для мертвых! — рявкнул Один. Голос ударил громом. — А ты — Бессмертный! Твоя невеста — война! Твои дети — трупы врагов! Твой дом — поле битвы!

Старик взмахнул плащом. Туман закружился вихрем.

— Возвращайся! — приказал бог. — Праздник не окончен. Ричард ждет. Саладин ждет. Кровь должна литься.

Вороны сорвались с плеч, с криком бросились на Виктора. Клювы, когти, крылья. Они рвали призрачную плоть, толкая назад, в реальность.

— Нет! — закричал Виктор. — Не хочу! Оставь меня!

— Живи и страдай! — хохот Одина звучал эхом. — Это мой дар!

Удар копьем в лоб.

Вспышка.

Резкий вдох.

Воздух ворвался в легкие с болью, разрывая склеенные альвеолы. Запах нашатыря, уксуса и гнили.

Глаза открылись.

Потолок. Каменный свод, покрытый копотью. Паутина.

Звуки. Стоны. Кашель. Звон металла.

Виктор лежал на соломенном тюфяке. Жестком, колючем.

Он попытался пошевелиться. Тело отозвалось тупой, ноющей болью. Но оно слушалось. Руки двигались. Ноги чувствовались.

Где он?

Он повернул голову.

Лазарет. Огромный зал — бывшая мечеть или склад. Ряды тюфяков на полу. Раненые. Лекари в грязных фартуках бегают между рядами. Запах крови и мочи.

Рядом, на перевернутом ящике, сидел Жан.

Оруженосец спал сидя, привалившись к стене. Голова свесилась, рот приоткрыт. Под глазами черные круги. На коленях — миска с засохшей кашей.

Виктор смотрел на друга.

Живой.

Значит, не всё потеряно.

Виктор поднял руку. Рассмотрел ладонь. Кожа чистая, розовая, шрамы затянулись, оставив лишь белые полосы. Руны побледнели, стали серыми.

Сила вернулась.

Но внутри… внутри была дыра. Та самая, о которой говорил Одноглазый. Пустота, где раньше жила надежда.

Один был прав. Света больше нет.

Виктор сжал кулак.

Он сел на тюфяке. Солома зашуршала.

Жан дернулся, проснулся мгновенно. Глаза безумные, рука к ножу.

Увидел сидящего Виктора. Замер.

— Очнулся… — выдохнул Жан. Голос севший. — Три дня. Три дня ты лежал как бревно. Лекари хотели тебя в мертвецкую снести. Сказали — пульса нет. Я не дал. Сказал — зарежу любого, кто тронет.

Жан шмыгнул носом, улыбнулся криво.

— Я знал, что ты не сдохнешь. Ты же… этот… заговоренный.

Виктор посмотрел на него. В голубых глазах не было тепла. Только сталь.

— Где мой меч? — спросил он.

Жан моргнул. Ожидал «спасибо» или «как дела».

— Там… в углу. Я отчистил. И броню новую добыл. Трофейную.

Виктор кивнул.

Он спустил ноги на пол. Встал. Голова чуть кружилась, но это пройдет.

Подошел к углу. Там стояла броня — кольчуга, шлем, и его фальшион.

Он взял оружие. Рукоять легла в ладонь. Холодная. Родная.

Невеста — война.

Так тому и быть.

— Собирайся, Жан, — сказал Виктор, не оборачиваясь. — Мы уходим.

— Куда? Домой? В Англию?

Виктор повернулся. Усмешка тронула губы. Страшная усмешка.

— Нет. На юг. В Арсуф. Ричард идет туда. И мы идем с ним. Там будет много работы.

Жан поежился. Он увидел в глазах друга тень того, что видел на кургане трупов. Демона.

— Как скажешь, Виктор. Как скажешь.

Виктор надел перевязь. Щелчок пряжки.

Зверь проснулся. Зверь был голоден. И теперь его ничто не сдерживало.

Интерлюдия Лев и Пепел

Рассвет над Акрой вставал не золотом, а синяками. Солнце, едва показавшееся из-за восточных холмов, тонуло в густой, жирной дымке. Не туман. Дым. Тяжелый, стелющийся по земле слоями, он накрывал город саваном, пряча под собой стыд минувшей ночи.

Ричард проснулся до трубы.

Глаза открылись резко, без сонливой мути. Инстинкт зверя, спящего в логове, сработал безотказно.

Запах.

В шатре, обычно пахнущем воском, старым вином и оружейным маслом, стоял новый аромат. Едкий. Горький. Привкус гари на языке.

Так пахнет не костер для приготовления пищи. Так пахнет беда. Горелое дерево, паленая шерсть, жареное мясо… и та особая, сладковатая нота, которую ни с чем не спутать. Смерть.

Король сел на походном ложе. Откинул меховое одеяло.

Ноги коснулись холодного ковра.

Тишина снаружи была неправильной. Лагерь не гудел привычным утренним шумом — перекличкой караулов, ржанием коней, звоном котлов. Лагерь шептался. Тревожный, приглушенный гул, похожий на жужжание мух над падалью.

Входной полог откинулся.

В шатер вошел дежурный офицер. Роберт де Тернхем. Лицо серое, глаза бегают. Кольчуга надета косо, словно в спешке.

— Сир…

— Говори.

Ричард встал. Обнаженный по пояс, огромный, рыжий, покрытый шрамами, он напоминал медведя, которого разбудили раньше срока. Мышцы бугрились под бледной кожей.

— Прорыв, сир. Ночью. Северный сектор. Трущобы.

— Прорыв? — слово упало тяжело, как камень на ногу. — Стены целы? Ворота?

— Стены целы. Ворота… открыты не были. Но они вошли. Мамлюки. Отряд диверсантов. Вырезали квартал. Сожгли все дотла.

— Сколько?

— Мертвых? Сотни, сир. Мирных. Беженцев. Гарнизон не пострадал… почти.

— Я спрашиваю, сколько врагов вошло?

— Неизвестно. Но их больше нет.

— Ушли?

Роберт сглотнул, отвел взгляд.

— Нет, сир. Они… кончились. Там… мясорубка. Вам лучше увидеть самому.

Ричард шагнул к оружейной стойке. Схватил гамбезон. Натянул через голову резким рывком.

— Где Гийом? Начальник стражи?

— Там. На месте. Плачет, сир.

Улицы Акры были пустынны.

Люди жались по домам, запирали ставни. Город чувствовал гнев короля, который ехал по брусчатке, и этот гнев был страшнее ночного пожара.

Ричард не взял свиту. Только десяток гвардейцев и де Тернхема.

Конь стучал подковами, высекая искры.

Чем ближе к северу, тем гуще становился дым. Воздух серел, наполняясь пеплом. Снег ада падал на плечи, на гривы лошадей, на шлемы.