— Держать! — хрип команды. — За Короля!

Рядом дрались генуэзцы. Усталые, злые. Они держались на одной ненависти.

В левый фланг, туда, где строй прогибался под натиском, врезался новый отряд сарацин. Прорыв. Щитоносец упал, пронзенный копьем. В брешь хлынули враги.

— Заткнуть дыру! — крик де Сабле.

Но затыкать было некем. Резервов нет.

И тут левый фланг взорвался.

Не от удара врага. От удара сбоку. Из переулка, объятого пламенем.

В гущу наступающих мамлюков влетел снаряд. Темный, окровавленный, огромный.

Удар двуручной секирой описал широкую дугу.

Трое мамлюков, бежавших в атаку, просто распались на части. Верхние половины туловищ отделились от нижних. Кровавый дождь оросил брусчатку.

Строй нападающих смешался. Кто это? Подмога?

Из дыма вышел Он.

Вид его был ужасен. Доспехов больше нет — только лохмотья гамбезона и кольчуги, вплавленные в мясо. Кожа черная от копоти. Из спины и плеч торчат обломки стрел. Левая рука, только что сломанная, висела под странным углом, но пальцы уже сжимались в кулак, кости вставали на место с тошнотворным хрустом.

— Свои! — радостный крик молодого английского рыцаря. — Это Бессмертный! Слава Тебе, Господи!

Рыцарь бросился вперед, вдохновленный появлением легенды, чтобы поддержать атаку.

— Крид! Давай! Режь их!

Виктор не обернулся на имя. Имя принадлежало человеку. Здесь человека не было.

Перед ним был враг. Мамлюк с щитом.

Удар секирой. Сверху вниз. Щит раскололся вместе с рукой и ключицей.

Мамлюк упал, вопя.

Виктор наступил ему на грудь. Тяжелый сапог вдавил ребра в легкие. Крик оборвался.

Английский рыцарь подбежал, встал рядом, закрываясь щитом.

— Отлично! Держим строй, брат!

Виктор повернул голову. Медленно. Шарнирно.

Рыцарь заглянул под козырек шлема… нет, шлема не было. Он заглянул в лицо.

И замер.

Вместо лица соратника — месиво. Губы разорваны в оскале, обнажая окровавленные десны. Нос сломан и сдвинут набок. Но самое страшное — глаза.

Они горели. Синим, ровным, электрическим светом. В них не было узнавания. В них не было «свой-чужой».

— Крид? — голос рыцаря дрогнул.

Виктор зарычал. Звук шел из груди, похожий на рокот камнепада.

Рука гиганта метнулась к горлу рыцаря.

Англичанин едва успел отшатнуться. Когтистая перчатка чиркнула по металлу горжета, оставив глубокие борозды.

— Ты чего⁈ Я свой! Англия!

Виктор не слушал. Для него движущийся объект рядом был угрозой. Помехой.

Замах секирой. Горизонтальный.

Рыцарь упал на спину, закрываясь щитом. Лезвие секиры врезалось в умбон, пробив сталь и дуб, остановившись в сантиметре от лица лежащего.

— Демон! — взвизгнул рыцарь, перебирая ногами и отползая по грязи. — Это демон!

Крики привлекли внимание.

Де Сабле обернулся. Он увидел, как его лучший боец, его надежда, заносит оружие над своим же солдатом.

— Крид! Отставить! — рявкнул барон.

Голос командира. Привычный триггер. Где-то глубоко, под слоями ярости, что-то шевельнулось. Рефлекс подчинения.

Секира замерла.

Виктор моргнул. Синее пламя в глазах чуть потускнело, но не погасло.

Он отвернулся от лежащего англичанина. Взгляд снова нашел мамлюков. Те стояли в десяти шагах, оцепенев от увиденного. Крестоносец атакует своих? Безумие.

Виктор шагнул к врагам.

Теперь это была не битва. Это было истребление.

Он бросил секиру — она застряла в щите. Прыжок.

Врезался в толпу сарацин. Руками. Зубами.

Солдаты Ричарда, стоящие в тылу, опустили мечи. Они смотрели, как один человек (человек ли?) разрывает строй врага голыми руками.

Вот он схватил мамлюка за ногу и, раскрутив как дубину, сбил троих.

Вот впился зубами в открытое горло врага, вырывая кусок плоти. Кровь фонтаном ударила ему в лицо, но он даже не вытерся. Он проглотил.

Это было… грязно. Животно. Тошнотворно.

Христианские воины привыкли к крови. Но к такой дикости — нет.

— Господи Иисусе… — прошептал ветеран-арбалетчик, крестясь дрожащей рукой. — Что это?

— Это ад, — ответил кто-то рядом. — Мы выпустили ад.

Мамлюки дрогнули. Их фанатизм разбился о животный ужас. Сражаться с рыцарем — честь. Сражаться с гулем, пожирающим плоть, — проклятие.

Они побежали. Бросая оружие, они бежали прочь от площади, от дворца, от синеглазого кошмара.

Виктор остался стоять в центре круга из трупов.

Тяжелое дыхание. Плечи вздымаются и опадают. Пар валит от тела, окутывая фигуру туманом.

Он медленно повернулся к своим. К строю защитников дворца.

Шаг в их сторону.

Строй… попятился.

Люди, которые только что стояли насмерть против армии, сделали шаг назад перед одним своим.

— Не подходи, — крикнул де Сабле. Голос барона, обычно стальной, дал петуха. Он выставил меч перед собой.

Виктор остановился. Склонил голову набок. Хруст позвонков.

Он смотрел на них. На гербы с крестами. На львов.

Память подбрасывала картинки: Ричард, дворец, клятва.

«Пёс».

Они называли его псом. Теперь они боялись пса.

Губы Виктора дернулись. То ли в ухмылке, то ли в судороге.

— Трусы, — прошелестело слово.

Он сплюнул кусок чужой плоти на брусчатку.

Развернулся спиной к строю. Презрительно. Открыто.

Ему здесь нечего было делать. Здесь пахло страхом. А ему нужен был запах крови.

Впереди, у горящих конюшен, снова слышались крики врагов.

Виктор двинулся туда.

За спиной, среди солдат Ричарда, повисла тишина. Никто не позвал его. Никто не сказал «спасибо».

Они смотрели ему вслед с ужасом и облегчением.

— Он больше не наш, — тихо сказал де Сабле, опуская меч. — Запомните этот день. Сегодня мы видели, как умирает душа.

Виктор уходил в дым. Одинокий волк, изгнанный из стаи, потому что стал слишком страшным даже для хищников.

Рассвет над Акрой вставал не золотым и не розовым. Он был серым. Солнце, пробиваясь сквозь плотную завесу дыма, висевшую над городом, напоминало гноящийся глаз мертвеца. Свет падал на руины тускло, безжизненно, лишая мир теней и глубины. Все стало плоским, монохромным, нарисованным углем и запекшейся охрой.

Тишина.

Больше не было криков. Не было звона стали. Не было рева огня — пожары, пожрав всё, до чего смогли дотянуться, стихли, оставив после себя лишь тлеющие угли и черные остовы зданий.

Город умер. Осталась только оболочка.

В тупике, образованном двумя рухнувшими стенами и грудой обгоревших балок, возвышался холм. Неестественный. Бугристый. Разноцветный, но цвета эти были грязными: бурый, черный, грязно-желтый.

Это были тела.

Мамлюки. Элита султана. Мародеры. Десятки людей, нашедших свой конец в этом каменном мешке. Они лежали вповалку, переплетенные в гротескном объятии смерти. Сломанные конечности торчали под неестественными углами. Расколотые шлемы валялись в лужах черной, загустевшей жижи.

На вершине этого кургана сидел Человек.

Или то, что от него осталось.

Виктор не шевелился. Он сидел, поджав одну ногу под себя, другая свисала вниз, носком сапога касаясь плеча мертвеца. Спина сгорблена. Голова опущена. Руки покоились на коленях.

Он был частью этого пейзажа. Сливался с ним.

Гамбезон превратился в лохмотья, пропитанные кровью настолько, что ткань стала жесткой, как дерево. Кольчуга на груди разорвана, звенья висели рваной бахромой. Кожа… кожи почти не было видно. Сплошная корка. Смесь сажи, пепла, пыли и крови. Слой за слоем. Лакировка войны.

Волосы, когда-то цвета соломы, теперь слиплись в черные, жесткие сосульки. С них, медленно, с интервалом в вечность, капало. Кап. Кап. Темные капли падали на мертвую руку мамлюка, лежащего ниже.

Виктор не спал. И не бодрствовал.

Он находился в точке ноль. В состоянии абсолютного выгорания.

Зверь, бушевавший внутри всю ночь, сожрал всё. Эмоции. Память. Человечность. И, наконец, энергию. Топливо кончилось. Реактор заглох.