— Смотри, Батыр, — сказал сотник, поднимая клинок. — Смотри, как умирает твоя надежда.

Виктор дернулся. Сила рывка была такова, что один из державших веревку полетел в грязь. Но остальные устояли. Петля на шее врезалась в плоть до крови.

Он не мог дотянуться. Метр. Проклятый метр расстояния.

Сотник замахнулся. Не для того, чтобы убить быстро. Он хотел причинить боль.

Удар.

Лезвие вошло в живот Елены.

Всхлип. Тихий, детский всхлип, который перекрыл гул пожара и рев толпы.

Елена согнулась. Руки инстинктивно схватились за лезвие, окрашиваясь красным. Серебряный гребень выпал из ладони. Дзынь.

Сотник провернул клинок.

— А теперь — гори, — он выдернул саблю и толкнул умирающую женщину в сторону горящего сарая.

Елена упала.

Время остановилось.

Звуки исчезли. Исчезла боль. Исчезли веревки.

Виктор видел только одно. Как она падает. Как красное пятно расплывается на светлом платье. Как гаснет свет в медовых глазах.

В голове что-то лопнуло. Предохранитель сгорел. Человек умер.

Остался Зверь.

И этот Зверь больше не хотел жить. Он хотел уничтожать.

Рев, вырвавшийся из глотки Виктора, заставил лошадей на соседней улице встать на дыбы. Это был не крик. Это была звуковая волна, полная чистой, дистиллированной ненависти.

Глаза вспыхнули синим факелом.

Рывок руками.

Веревки на запястьях лопнули. Просто порвались, не выдержав напряжения трансформировавшихся мышц.

Державшие арканы отлетели в стороны, как кегли.

Виктор схватился за петлю на шее. Рванул. Веревка рассекла кожу, но порвалась.

Свободен.

Сотник, убивший Елену, перестал улыбаться. Он попятился, выставив окровавленную саблю.

— Шайтан… — прошептал он.

Виктор не шел. Он переместился. Скачок. Размытая тень.

Удар открытой ладонью в грудь сотника.

Грудная клетка врага просто провалилась внутрь. Сердце, легкие, ребра — все превратилось в кашу за долю секунды. Тело вылетело из сапог, пролетело через весь двор и врезалось в каменную стену, оставив кровавый отпечаток.

Тишина. Мертвая тишина.

Мамлюки замерли. Они видели смерть. Но такое…

Виктор стоял над телом врага. Дышал тяжело, с хрипом. Из ран валил пар.

Он повернул голову к остальным.

Двадцать человек. Вооруженных до зубов.

Они попятились. Оружие дрожало в руках.

— Бегите, — голос Виктора звучал не из горла, а из преисподней. — Бегите и молитесь.

Но они не побежали. Страх перед Эмиром был сильнее страха перед демоном.

— Убейте его! — закричал Эмир с крыши, хотя голос его дрогнул. — Стрелами! Забейте его!

Толпа бросилась в атаку. От безысходности.

Виктор шагнул им навстречу. Безоружный.

Он хватал руки. Ломал их. Вырывал кадыки. Откусывал носы. Он дрался не как воин. Как дикое животное. Он использовал врагов как дубины.

Кровь заливала двор. Черная, красная, густая.

Но ран становилось все больше. Регенерация не успевала. Силы таяли.

Виктор упал на одно колено, пропустив удар булавой по затылку.

Темнота начала застилать взор.

— Добить! — радостный вопль.

Он поднял глаза. Сквозь кровавую пелену он увидел Елену. Она лежала у стены сарая. Не шевелилась.

Надо к ней. Ползти. Драться.

Он встал. На одном упрямстве. Схватил ближайшего врага за лицо и вдавил пальцы в глазницы.

В этот момент стена горящего дома рядом с двором не выдержала. Грохот. Камни, балки, горящая кровля рухнули вниз, прямо в гущу сражающихся.

Облако пыли и искр накрыло бойню.

Мамлюки, кто успел, отпрыгнули. Виктора завалило обломками.

Тишина вернулась. Только треск огня.

Эмир на крыше сплюнул.

— Сдох, собака. Под завалом. Туда ему и дорога.

Он махнул рукой.

— Уходим! Город наш! Во дворец!

Отряд мамлюков, поредевший наполовину, спешно покинул двор, оставляя за собой гору трупов и дымящиеся руины.

Никто не стал проверять кучу камней. Никто не заметил, как из-под горящей балки высовывается рука. Огромная, окровавленная рука.

Пальцы впились в землю. Потянули.

Тишина вернулась во двор кожевников. Не мертвая, звенящая тишина пустоты, а живая, потрескивающая звуками огня. Рухнувшие балки шипели, пожираемые пламенем. Камни остывали, щелкая, как суставы стариков. Ветер гонял пепел, закручивая серые вихри над телами убитых.

Куча обломков у стены шевельнулась.

Сначала — звук осыпающейся штукатурки. Шорох.

Затем — рык. Глухой, сдавленный, идущий из-под земли.

Тяжелая дубовая балка, перекрывавшая завал, дрогнула. Медленно, сантиметр за сантиметром, она поползла вверх. Под ней вздулись мышцы спины, покрытые слоем пыли и спекшейся крови.

Виктор выбирался из могилы.

Тело было сломано. Левая рука висела плетью — плечо выбито. Нога волочилась. Ребра превратились в крошево, каждый вдох отдавался вспышкой белой боли перед глазами. Кожа содрана, местами обуглена.

Но Зверь заставлял сердце качать кровь. Регенерация, работая на износ, латала сосуды, сращивала кости, пожирая саму плоть носителя ради выживания.

Толчок. Балка отлетела в сторону, подняв облако искр.

Виктор выбрался на четвереньки.

Голова кружилась. В ушах стоял звон — эхо битвы. Один глаз заплыл, второй видел мир в красном спектре.

Вокруг никого. Враги ушли, оставив мертвецов.

Память ударила хлыстом.

Елена.

Взгляд метнулся к стене сарая. Туда, куда ее отшвырнул сотник.

Она лежала там. Маленький, светлый сверток на грязной земле. Неподвижная.

Виктор попытался встать. Ноги не держали. Он пополз.

Руки цеплялись за землю, за камни, за чужие трупы. Он тащил свое разбитое тело вперед, оставляя широкий кровавый след в пыли.

Метр. Два. Три.

Каждое движение — пытка. Но боль не имела значения. Значение имел только силуэт у стены.

Он дополз.

Елена лежала на боку, поджав ноги. Поза спящего ребенка. Платье на животе пропиталось темным, влажным. Кровь уже не текла — она вытекла. Лужа под ней начала густеть, покрываясь коркой пыли.

Виктор протянул руку. Дрожащие пальцы, черные от копоти, коснулись ее плеча.

— Елена… — шепот. Свистящий, жалкий.

Она не ответила.

Он перевернул ее на спину. Осторожно, боясь причинить боль, хотя понимал — боли уже нет.

Лицо бледное, восковое. Глаза закрыты. На губах — красная пена.

Но грудь… грудь едва заметно вздымалась. Редкие, судорожные вдохи. Жизнь еще теплилась, цепляясь за края разорванной плоти.

— Нет… нет… — Виктор лихорадочно начал ощупывать рану.

Дырка в животе. Широкая. Страшная. Сабля вошла глубоко, разрезая внутренности. Такое не лечат. Даже в двадцать первом веке. Здесь, в двенадцатом, это приговор.

Его руки — огромные, созданные ломать и убивать — беспомощно зависли над раной. Он пытался зажать. Пытался закрыть порез ладонью, словно мог передать ей свою регенерацию. Влить свою силу.

Кровь просачивалась сквозь пальцы. Горячая. Липкая.

— Смотри на меня, — он похлопал ее по щеке. — Елена! Открой глаза! Не спи!

Ресницы дрогнули. Медленно, с невероятным усилием, веки поднялись.

Медовые глаза были мутными. Зрачки расширены. Она смотрела сквозь него, в небо, затянутое дымом.

— Холодно… — еле слышный выдох.

Виктор сорвал с себя остатки плаща. Накрыл ее. Подтянул к себе, положив ее голову на свои колени. Обнял, пытаясь согреть своим жаром.

— Сейчас… сейчас согреешься. Я здесь. Огонь рядом.

— Виктор? — взгляд сфокусировался на секунду. В нем мелькнуло узнавание. И слабая, тень улыбки.

— Я. Я здесь. Мы уйдем. Лекари… у Ричарда есть лекари…

Ложь. Глупая, бесполезная ложь. Он знал это. Она знала.

Елена попыталась поднять руку. Движение было слабым, как у бабочки с перебитым крылом. Пальцы разжались.

На землю выпал серебряный гребень. Птицы.

Она сжимала его до последнего.

— Птицы… — прошептала она. — Улетели…