— Нет, — Виктор схватил ее руку, сжал в своей. — Держись. Не отпускай. Ты сильная. Ты пережила пустыню. Ты пережила Акру.

— Бейт… — губы шевелились, но звука почти не было. — Наш дом… сгорел.

— Построим новый. Лучше. Больше. Только живи. Слышишь? Живи!

Он кричал. Слезы — горячие, злые — катились по грязи на его лице, падая на ее щеки, смешиваясь с кровью.

Зверь внутри выл. Он был готов отдать все: свою силу, свое бессмертие, свою жизнь — за один ее вдох. Но Смерть была глуха к торгам. Смерть брала свое.

Елена закашлялась. Кровь хлынула изо рта темным потоком. Тело выгнулось дугой и обмякло.

— Больно… — выдохнула она.

— Знаю. Прости. Прости меня.

— Не… больно… уже… — голос стал тише шелеста ветра. — Ты… теплый… Виктор…

Глаза ее остановились. В них застыло отражение пожара. Огонь плясал в зрачках, но жизни там больше не было. Свет ушел.

Грудь замерла. Последний выдох вырвался из легких, унося душу.

Сердце — то самое маленькое сердце, которое он слушал вчера, — остановилось. И второе, крошечное, внутри нее — тоже затихло.

Тишина.

Теперь она была полной. Абсолютной. Огонь продолжал трещать, но Виктор оглох.

Он сидел посреди горящего двора, прижимая к себе мертвую женщину. Его руки были в ее крови. Его одежда была в ее крови. Его душа была в ее крови.

Он не двигался. Статуя скорби, высеченная из боли и пепла.

Секунды капали, превращаясь в минуты.

Осознание приходило медленно. Как лед, заполняющий вены вместо крови.

Ее нет.

Единственного существа, которое видело в нем человека, а не чудовище. Единственного якоря, который удерживал Зверя на цепи.

Цепь лопнула.

Виктор медленно поднял руку. Коснулся ее лица. Закрыл ей глаза. Кожа уже остывала.

Он взял с земли серебряный гребень. Птицы были испачканы красным.

Он сжал металл в кулаке. Серебро согнулось, впиваясь в ладонь, разрезая кожу. Боль отрезвила.

Виктор поднял голову.

Небо над Акрой было черным от дыма и красным от огня. Как пасть демона.

— Ты забрал ее, — прошептал он, глядя в это небо. Не Богу. Не Аллаху. А тому, кто управляет этой мясорубкой. — Ты забрал.

Он аккуратно положил тело Елены на землю. Поправил платье. Сложил ей руки на груди, вложив в них погнутый гребень.

Встал.

Ноги больше не дрожали. Боль ушла. Раны перестали беспокоить. Тело наливалось силой. Холодной, темной, бесконечной энергией пустоты.

Внутри него разверзлась черная дыра. Она поглотила горе, слезы, надежду, страх. Остался только голод.

Голод смерти.

Он огляделся.

Во дворе валялись трупы мамлюков. Оружие.

Взгляд упал на тяжелую булаву, выпавшую из рук одного из убитых. Железный шар на длинной рукояти, утыканный шипами. Грубое, страшное оружие. Инструмент разрушения.

Виктор подошел. Поднял булаву. Взвесил в руке.

Легкая.

Он посмотрел на выход со двора. Туда, куда ушел Эмир. Туда, где продолжалась резня.

Слезы на лице высохли, превратившись в корку. Лицо стало маской. Каменной. Неподвижной.

Только глаза.

Голубой цвет исчез. Синее пламя заполнило радужку целиком, выплескиваясь наружу. Свет был ярким, ровным, жутким.

Это был уже не Виктор Крид. И не Бессмертный.

Это был Азраил. Ангел Смерти, пришедший за жатвой.

Он сделал шаг.

Земля под ногой хрустнула.

Второй шаг. Быстрее.

Он шел убивать. Не ради победы. Не ради короля. Не ради спасения.

Ради того, чтобы заполнить пустоту внутри чужими жизнями.

Улица за воротами двора кожевников напоминала русло огненной реки. Потоки воздуха, раскаленные пожаром, неслись по каменному желобу, закручивая искры в смерчи. Брусчатка была усеяна телами — полуодетые крестоносцы, зарубленные во сне, женщины, старики.

Сквозь дымовую завесу двигалась тень.

Массивная фигура, покрытая слоем серого пепла и черной, уже запекающейся крови. В руке — тяжелая шипастая булава, волочащаяся по земле. Металл скрежетал о камень, высекая искры, но этот звук тонул в реве пламени.

Шаг. Еще шаг.

Походка нечеловеческая. Не осторожная поступь воина, берегущего силы. Не быстрый бег атакующего. Это была поступь автомата. Механизма, у которого сломали тормоза. Нога поднималась и опускалась, впечатывая подошву в грязь, не обходя препятствия, наступая на обломки, на брошенное оружие, на трупы.

Боли не существовало. Тело превратилось в инструмент. Рана в боку затянулась пленкой, мышцы срослись, переваривая собственные резервы организма. Стрела, торчащая из бедра, сломалась, древко выпало, вытолкнутое регенерирующей плотью.

Осталась только цель. Движение. Смерть.

Впереди, на перекрестке у старого колодца, горел костер из мебели. Вокруг плясали тени. Отряд мамлюков — человек десять. Они тащили узлы с награбленным, смеялись, передавая друг другу бурдюк с вином. Победители. Хозяева ночи.

Один из них, заметив движение в дыму, поднял копье.

— Стой! Кто идет?

Ответа не последовало. Только скрежет булавы по камням стал громче. Шррр… Шррр…

Тень вышла на свет.

Мамлюк замер. Рот открылся, но крик застрял в глотке.

Перед ним стояло нечто. Гамбезон висел лохмотьями, обнажая бледную кожу, исписанную темными рунами. Лицо — маска из сажи и крови. И глаза. Два синих прожектора, прорезающих тьму, лишенные зрачков, лишенные выражения.

— Ифрит… — выдохнул сарацин.

Виктор не ускорил шаг. Он просто продолжил идти. Прямо на копье.

— Стреляйте! — взвизгнул старший отряда, выхватывая саблю.

Лучник вскинул лук. Тетива дзынькнула. Стрела ударила гиганта в грудь.

Никакой реакции. Даже не покачнулся. Словно в него бросили соломинку.

Расстояние сократилось.

Первый удар булавой был снизу вверх. Шипастый шар встретился с челюстью копейщика. Голова откинулась назад с влажным, хрустящим звуком, шея сломалась, тело подлетело в воздух.

Строй врагов дрогнул.

Виктор шагнул в центр группы.

Второй удар — горизонтальный. Булава снесла плечо лучнику, превратив кости и плоть в месиво, отшвырнув его на горящую груду мебели.

Крики ужаса перекрыли треск огня. Мамлюки, прошедшие десятки битв, видевшие смерть во всех обличиях, никогда не видели такого. Это была не ярость берсерка. Берсерки кричат, брызжут слюной, их движения хаотичны.

Здесь был абсолютный холод. Машина смерти. Экономичная. Точная. Чудовищная.

Сабля ударила Виктора по спине. Глубокий порез.

Он развернулся. Медленно, словно в воде. Синие глаза сфокусировались на смельчаке.

Мамлюк выронил клинок. Ноги подкосились. Он увидел в этих глазах не злобу, а бездну. Пустоту, где нет ни бога, ни дьявола, только бесконечный лед.

Рука гиганта — огромная лапа — легла на лицо врага. Пальцы сжались. Хруст черепа.

Виктор отшвырнул тело в сторону, как пустой мешок.

Остальные побежали. Бросая добычу, бросая оружие. Инстинкт самосохранения вопил: беги, спасайся от демона.

Но уйти удалось не всем.

Виктор перехватил булаву поудобнее. Рывок.

Он догнал убегающего в два прыжка. Удар по ногам. Хруст коленей. Враг упал, вопя. Виктор не стал добивать. Просто перешагнул через корчащееся тело и пошел дальше.

Улица за улицей. Переулок за переулком.

Он шел к центру. К дворцу. Туда, где было больше всего врагов. Туда, где концентрация жизни, которую нужно погасить, была максимальной.

По пути попадались свои. Группа ополченцев, зажатая в углу. Они отбивались из последних сил.

Появление гиганта изменило расклад за секунды.

Виктор прошел сквозь строй атакующих сарацин как таран. Булава работала метрономом. Удар. Хруст. Удар. Хруст.

Освобожденные ополченцы хотели благодарить.

— Сэр рыцарь! Слава богу!

Один из них, молодой парень с перевязанной головой, бросился к спасителю, протягивая руку.

Виктор остановился. Повернул голову. Синие глаза уперлись в лицо парня.

Ополченец застыл. Улыбка сползла с лица, сменившись животным страхом. Он отшатнулся, споткнулся, упал на задницу, перебирая ногами, чтобы отползти подальше.