И еще… Слово. Creed. Он дал слово. Не Ричарду — себе. Что будет держать строй. Если фундамент гнилой, дом (тот самый, бейт, о котором мечтала Елена) рухнет.

Рука в латной перчатке медленно поднялась.

Интендант расплылся в улыбке, готовясь передать взятку.

Но пальцы Виктора не взяли кошель. Они легли на горло интенданта. Нежно. Почти ласково.

Улыбка сползла с лица торговца. Глаза округлились.

— Ошибка, — прошептал Виктор.

Он чуть сжал пальцы. Интендант захрипел, вставая на цыпочки. Кошель выпал из руки, ударился о камни. Дзынь. Золотые монеты рассыпались по грязному полу, закатываясь в щели, смешиваясь с крысиным пометом.

— Ты… ты не понимаешь… — просипел человек, пытаясь оторвать железную руку от своей шеи. — Это… много…

— Мало, — Виктор приблизил лицо вплотную. Глаза снова начали наливаться фосфоресцирующим светом. — Цена слова — жизнь. Твоя жизнь стоит дешевле десяти мешков?

Он не стал убивать. Просто сдавил чуть сильнее, пережимая сонную артерию. Глаза интенданта закатились. Тело обмякло.

Виктор разжал пальцы. Человек мешком рухнул к его ногам, прямо на рассыпанное золото. Живой, но без сознания.

Виктор отступил на шаг, возвращаясь на пост. Сапог с хрустом наступил на золотую монету, вдавливая ее в грязь.

— Крыса, — бросил он в пустоту.

Тишина вернулась. Только факел трещал, да где-то в глубине склада шуршали грызуны, доедая казенное зерно.

Он не взял деньги. Он отказался от «домика в Провансе». Глупость? Возможно. Гордость? Нет. Принцип. Единственное, что отличает человека от зверя, — это способность отказаться от мяса, если оно отравлено ложью.

Но внутри остался горький осадок. Золото лежало у ног. Елена ждала. А он выбрал честь.

«Честью сыт не будешь», — шепнул внутренний голос.

«Зато не подавишься», — ответил Виктор сам себе.

В дальнем конце коридора послышались шаги. Громкие, уверенные. Смена. Или проверка.

Виктор стоял не шелохнувшись. У его ног лежал человек и рассыпанное состояние. Картина, не требующая объяснений.

Он прошел тест. Но экзаменатор был не Ричард. Экзаменатором был он сам.

Ночь опустилась на Акру тяжелым, бархатным покрывалом. Пир во дворце был в самом разгаре — зарево факелов освещало небо над цитаделью, оттуда доносилась музыка и пьяные крики.

Но в переулках было темно и тихо.

Виктор шел быстро. Сменившись с поста, он даже не зашел в казарму, чтобы снять доспех. Тяжесть кольчуги стала второй кожей, он ее не замечал.

В руках — узел с едой. Хлеб (белый, королевский, украденный со стола слуг), кусок сыра, фляга с чистой водой и… яблоко. Зеленое, кислое, но свежее. Редкость.

Сердце стучало в ритме шагов. Тук-тук-тук. Быстрее обычного.

Вот он. Тупик. Дом с желтыми стенами.

Окно темное. Ставни закрыты наглухо. Это хорошо. Осторожность.

Виктор подошел к двери. Остановился, прислушиваясь. Тишина. Ни звука борьбы, ни чужого дыхания.

Он поднял руку. Костяшки пальцев коснулись дерева.

Стук. Стук. Стук.

Пауза. Сердце пропустило удар.

Стук.

Секунда тишины показалась вечностью. А вдруг ушла? Вдруг нашли? Вдруг…

За дверью послышался шорох. Скрипнула половица.

— Кто? — тихий, дрожащий голос. На арабском.

— Свой. Волк, — ответил Виктор на условном языке, который они придумали еще в траншеях.

Лязг засова. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить человека, но не дать ворваться отряду.

Виктор скользнул внутрь. Дверь тут же захлопнулась, засов вернулся на место.

Темнота. Пахнет травами и… уютом. Странно, как женщина может за несколько часов превратить чужое, пыльное жилище в дом.

— Ты пришел, — выдохнула Елена.

Она не бросилась на шею. Просто встала перед ним, маленькая, теплая в темноте. Руки коснулись холодной кольчуги на его груди.

— Я обещал.

Виктор положил узел на стол. Глаза, привыкшие к мраку, различали детали. Циновки вычищены. На полке стоит глиняная плошка с маслом и фитилем — самодельная лампада, которую она зажгла при его появлении.

Свет маленького огонька озарил комнату. Тени заплясали по стенам.

Елена выглядела иначе. Она отмыла дорожную пыль. Платье зашито аккуратными стежками. Волосы заплетены в косу, в которой серебрился подаренный гребень.

Она была красива. Не той яркой, кричащей красотой придворных дам, а тихой, глубокой красотой иконы или древней статуи.

— Еда, — Виктор кивнул на узел. — Хлеб. Вода. Яблоко.

Елена улыбнулась.

— Яблоко? Откуда?

— Сады Арсуфа. Обоз пришел.

Она взяла фрукт. Вдохнула аромат.

— Пахнет детством.

Они сели на циновку. Прямо на пол. Виктор вытянул ноги, наконец чувствуя, как уходит напряжение дня. Он снял перчатки, бросил их в угол. Снял перевязь с мечом.

Елена разломила хлеб. Половину протянула ему.

— Ешь. Ты голоден.

— Я ел во дворце.

— Врешь, — она покачала головой, но хлеб взяла. — Ты никогда не ешь, когда смотришь за спины.

Она знала его слишком хорошо.

Они ели в тишине. Это была лучшая трапеза за два года. Вкус хлеба смешивался с запахом ее волос.

— Ричард взял меня в гвардию, — сказал Виктор, когда с едой было покончено.

— Я знаю. Видела твой плащ. Золотые львы.

— Это платит золотом. Много.

Он помолчал, подбирая слова. Речь давалась трудно, когда нужно было говорить о чувствах, а не о тактике.

— Война пойдет на юг. К Яффе. Потом Иерусалим.

Елена напряглась. Рука, державшая яблоко, замерла.

— Ты уйдешь?

— Я должен. Контракт. Но… когда все кончится. Или когда накоплю достаточно. Мы уедем. Не в Англию. Там холодно и сыро. На Кипр. Или в Византию.

Он посмотрел ей в глаза.

— Я куплю землю. Построю дом. Настоящий. Я не буду воевать. Буду… строить. Или ковать. Руки помнят работу.

Елена слушала, и в ее глазах стояли слезы. Она отложила яблоко и придвинулась к нему.

— Виктор…

Она взяла его огромную ладонь, положила себе на живот. Плоско, твердо. Пока что.

— Нам нужно будет много земли, — прошептала она. — И дом побольше.

Виктор замер. Дыхание остановилось. Он смотрел на свою руку, накрывшую ее живот. Мозг, привыкший просчитывать траектории ударов, сейчас буксовал, пытаясь осознать смысл сказанного.

— Ты… — голос сел.

— Я не знаю точно, — быстро сказала она. — Но я чувствую. Женщины чувствуют. Там… жизнь.

Жизнь.

Внутри нее росла жизнь. Его жизнь. Частица Бессмертного и смертной. Что это будет? Монстр? Человек? Или чудо?

Шок сменился теплой волной, затопившей грудь. Страх ушел. Осталась только нежность, такая острая, что стало больно.

Он медленно, с благоговением, погладил ткань платья.

— Сын? — спросил он глупо.

— Или дочь, — улыбнулась Елена. — С твоими глазами, но моим сердцем. Чтобы не была каменной.

Виктор наклонился и поцеловал ее. Не в губы — в лоб, потом в живот, туда, где пряталось будущее.

— Я уничтожу любого, — прорычал он тихо, обращаясь не к ней, а к невидимым врагам. — Любого, кто подойдет. Я сожгу этот мир, если понадобится, но вы будете жить.

— Не надо сжигать мир, — она обняла его голову, прижимая к себе. — Просто будь рядом. Пока можешь.

В этот момент, в полумраке чужого дома, Виктор был счастлив. Абсолютно, безусловно счастлив. Он чувствовал себя не Зверем, не Оружием, а Мужчиной. Отцом. Защитником.

Это была высшая точка. Пик.

За окном каркнул ворон. Громко, противно. Один раз. Второй.

Виктор поднял голову. Инстинкт сработал мгновенно. Вороны не кричат ночью. Если только их не вспугнули.

Резкий стук в дверь разрушил идиллию, как молот разбивает витраж.

Не условный стук. Удары. Громкие, требовательные. Властные.

Елена вздрогнула, прижалась к стене. Виктор мгновенно оказался на ногах. Фальшион вылетел из ножен с хищным змеиным шелестом. Он заслонил собой женщину.