— Открывай, Крид! Именем Короля!

Голос знакомый. Де Сабле.

Виктор выдохнул. Не враги. Свои. Но тревога не ушла. Зачем командир гвардии пришел сюда посреди ночи? Откуда узнал место?

Он подошел к двери. Откинул засов.

На пороге стоял барон де Сабле. За ним — двое факельщиков и десяток солдат. Лицо барона было серым, уставшим и злым.

— Ты нашел себе уютную нору, Бессмертный, — процедил он, скользнув взглядом по комнате, по Елене, сжавшейся в углу. — Пока другие спят на камнях.

— Я свободен до утра, — ответил Виктор, не опуская меча.

— Был свободен, — отрезал де Сабле. — Тревога. Ричард требует усилить караулы. Разведка донесла о движении в пригородах. Мамлюки что-то готовят.

— Я не пойду.

Слова вылетели сами. Отказ прямому приказу. Трибунал. Смерть.

Де Сабле шагнул внутрь, игнорируя лезвие фальшиона. Он подошел к Виктору вплотную.

— Ты дурак, Крид? — зашипел он. — Ты дал присягу. Ты взял деньги. Ты пил вино короля. Ты — его человек. Если ты не выйдешь сейчас, тебя объявят дезертиром. И тогда… — он кивнул на Елену, — … ей тоже конец. Ты не сможешь защищать ее от всей армии крестоносцев.

Виктор заскрипел зубами. Челюсти свело так, что казалось, зубы раскрошатся.

Ловушка захлопнулась.

Он посмотрел на Елену. Она стояла бледная, но спокойная. Она все понимала.

— Иди, — сказала она твердо. — Ты должен. Если ты станешь преступником, нам некуда будет бежать.

— Я оставлю охрану, — Виктор повернулся к де Сабле. — Двоих твоих людей. Здесь. У двери. Головой отвечают.

Барон поморщился, но кивнул. Он уважал силу. И понимал, что если отказать, этот зверь сейчас устроит резню прямо здесь.

— Жак, Пьер! — рявкнул он. — Охранять дверь. Никого не впускать, никого не выпускать. Головой отвечаете.

Двое солдат встали у входа, скрестив копья.

Виктор подошел к Елене. Вложил меч в ножны. Взял ее лицо в ладони.

— Я вернусь, как только сменится караул. Утром. Закройся.

— Я буду ждать.

Он поцеловал ее. Быстро, жадно, словно стараясь запомнить вкус губ.

Затем резко развернулся и вышел в ночь.

На улице выл ветер. Факелы трепетали, отбрасывая мечущиеся тени. На крыше соседнего дома сидел ворон. Черный силуэт на фоне луны. Он смотрел на Виктора бусинкой глаза и молчал.

Плохой знак.

Виктор шагал рядом с де Сабле к дворцу. Чувство беды нарастало, сжимая горло ледяной рукой. Он оглянулся. Дом с желтыми стенами растворился в темноте. Огонек внутри погас.

— Что там, барон? — спросил он глухо. — Правда мамлюки?

Де Сабле сплюнул.

— Кто знает. Ричарду приснился кошмар. Или Филипп что-то шепнул. Или епископ мутит воду. Но король в ярости. Сегодня никто не спит.

Виктор посмотрел на небо. Звезд не было. Тучи затянули восток.

Он шел исполнять долг. Охранять короля. А его собственная «королева» и нерожденный наследник остались там, в темноте, под охраной двух чужих солдат.

Сердце Кальб болело. Камень треснул. И в эту трещину сочился страх.

Интерлюдия Садовник

Тишина в Акре стоила дороже золота. Снаружи, за пологом из плотного выбеленного льна, ревел и смердел огромный военный лагерь: ржали кони, ругались пьяные солдаты, стонали умирающие от дизентерии. Но здесь, внутри, царил вакуум. Звуки умирали, запутавшись в тяжелых коврах.

Воздух был холодным. Небывалая роскошь для Палестины. В углах шатра стояли медные жаровни, но в них тлел не уголь, а лежал лед, прикрытый влажной мешковиной. Лед, привезенный с гор Ливана по цене человеческой жизни за каждый фунт. Он таял, источая прохладу и сырость, смешиваясь с запахом ладана, воска и камфоры. Запах храма. Запах морга.

Епископ стоял над глиняным горшком.

Его руки, сухие, пергаментные, с длинными пальцами, похожими на лапы паука, сжимали маленькие серебряные ножницы. Инструмент хирурга, а не садовника.

Перед ним дрожал куст белых роз. Привезенные из Прованса, изнеженные, капризные растения ненавидели эту землю, это солнце и эту пыль. Они хотели умереть. Но воля человека в белой сутане заставляла их жить и цвести. Порядок должен торжествовать над природой.

Взгляд прелата скользил по листьям. Внимательный. Немигающий. Глаза цвета выцветшего зимнего неба искали изъян.

И нашли.

На одной из веток, среди безупречной матовой зелени и молочной белизны бутонов, распускался цветок с дефектом. Тонкая, едва заметная алая прожилка рассекала лепесток. Мутация. Капля крови на снегу.

Епископ склонился ближе.

Дыхание не коснулось цветка.

Красиво? Для поэта — возможно. Для садовника — болезнь. Гниль, которая начинается с малого. Если позволить этому бутону распуститься, он испортит симметрию всего куста. Он даст семена, и в следующем поколении порча захватит все.

— Нечисто, — шепот прозвучал как шорох песка.

Серебряные лезвия раскрылись.

Холодный металл коснулся стебля.

Никакой злости. Никакой жалости. Только холодный расчет и необходимость коррекции.

Природа ошибается. Бог создает хаос, чтобы проверить волю человека к порядку. Задача пастыря — брать в руки ножницы и отсекать лишнее.

Щелк.

Звук был коротким, влажным.

Бутон с красной прожилкой упал на белый ковер. Отрезанная голова.

Епископ аккуратно, двумя пальцами, поднял «бракованный» цветок. Покрутил перед глазами, разглядывая аномалию.

Так бывает и с людьми.

Внешне — здоровые, сильные, полезные. Но внутри — червоточина. Ересь. Зверство. Неправильная любовь или неправильная сила.

Таких нужно удалять. До корня. Пока зараза не перекинулась на все стадо.

Он разжал пальцы над жаровней с углями (единственной, где горел огонь для уничтожения мусора).

Цветок упал на раскаленные угли.

Лепестки мгновенно почернели, свернулись, превратившись в серый пепел. Запахло горелой органикой.

Сладко.

Епископ вытер пальцы белоснежным платком.

Куст спасен. Симметрия восстановлена.

Теперь можно заняться более крупными сорняками. В лагере короля Ричарда вырос один такой. Слишком высокий. Слишком живучий. Слишком… красный внутри.

Пришло время взять ножницы побольше.

На столе, покрытом белым сукном, лежали две стопки бумаг.

Левая — грязная, мятая, пахнущая дешевыми чернилами и потными руками шпионов. Доносы.

Правая — древняя, величественная, в переплете из телячьей кожи с золотым тиснением. Знание.

Епископ сел за стол. Спина прямая, как жердь. Кресло не скрипнуло.

Рука потянулась к левой стопке. Брезгливо, кончиками пальцев, подцепила верхний лист.

Рапорт брата-доминиканца, приписанного к обозу.

Буквы плясали, написанные трясущейся рукой при свете огарка.

«…объект получил ранение стрелой в шею во время стычки у колодцев. Кровь шла черная, густая. Стрелу извлек сам. Повязку не носил. На утро следа не обнаружено, только бледное пятно…»

Епископ отложил лист. Взял следующий.

«…во время ночной стражи не моргал часами. Глаза в темноте отражают свет, как у пса или волка. Солдаты боятся спать рядом. Говорят, от него веет холодом, даже когда в пустыне пекло…»

Третий лист.

«…на теле знаки. Не христианские. Не сарацинская вязь. Руны севера. Они светятся, когда он убивает. Отец Томас пытался окропить его святой водой — вода зашипела и испарилась, словно коснулась раскаленного железа…»

Епископ отложил бумаги. Сложил руки «домиком», коснувшись подбородка.

Факты складывались в мозаику. Уродливую, богохульную мозаику.

Ричард, в своем воинском скудоумии, видит в этом солдате дар Божий. «Чудо». Короли любят чудеса, которые помогают им выигрывать битвы. Но Церковь знает: чудеса бывают двух видов. От Бога — и они пахнут розами. И от Лукавого — они пахнут серой.

Этот солдат пахнет кровью и древним, дохристианским злом.

Рука переместилась к правой стопке.

Тяжелая обложка глухо стукнула о стол.

«De Natura Daemonium». Трактат, запрещенный для мирян, но необходимый для пастырей, охраняющих стадо.