Тишина в зале. Ричард перестал крутить кубок. Филипп медленно повернул голову.

— Осторожнее, — проскрежетал Виктор. Голос прозвучал слишком громко в этой зале, привыкшей к шепоту. — Резкие движения пугают.

Незнакомец зашипел от боли. Хватка на руке была стальной. Кости трещали.

— Отпустите! — взвизгнул он. — Я гонец от герцога Бургундского! Послание королю Филиппу!

Виктор не разжал пальцев. Он смотрел в глаза «гонцу». Зрачки расширены. Пульс на запястье бешеный. Страх.

— Пусть подаст стража, — Виктор оттолкнул человека назад, в толпу. — Не подходи.

Человек в сером, баюкая помятую руку, попятился, злобно зыркая на гиганта. Свиток подхватил паж и на коленях поднес Филиппу.

Король Франции брезгливо взял пергамент двумя пальцами. Но смотрел он не на послание. Он смотрел на Виктора.

Птозный глаз приоткрылся чуть шире. Взгляд холодный, изучающий, как у вивисектора, разглядывающего интересную мутацию. Филипп не видел человека. Он видел инструмент. Опасный, грубый, но эффективный инструмент в руках соперника.

— Твой цепной пес, Ричард, плохо воспитан, — тихо произнес Филипп, разворачивая свиток. — Он хватает благородных людей, как воров на рынке.

— Мой пес чует крыс, — усмехнулся Ричард, отпивая вино. — А крысы часто рядятся в шелк. Молодец, Бессмертный. Стой смирно.

Виктор вернулся на место. Снова статуя. Снова камень.

Но внутри все кипело. «Пес». Снова это слово.

Ему хотелось сорвать с себя это душное сюрко. Выкинуть кольчугу. Взять фальшион и выйти из дворца. Туда, где грязь. Где простые правила. Где если враг — то он с мечом, а не с улыбкой.

Воспоминание о доме в квартале госпитальеров обожгло. Елена.

Она сейчас там. Одна. Ждет. Наверняка уже набрала воды. Может быть, готовит лепешки на очаге. Запах дыма и теста. Тихий голос. «Бейт». Дом.

А здесь…

Мимо проходили слуги с подносами. Жареные павлины в перьях. Засахаренные фрукты. Вино лилось рекой. Рыцари, еще вчера рубившие головы, теперь обсуждали достоинства местных куртизанок и спорили о ценах на шелк.

Лицемерие. Тотальное, всепоглощающее лицемерие.

Они называли это «благородством». Виктор называл это ложью.

Он видел, как де Сабле шепчется с епископом в углу. Епископ — тот самый, похожий на мумию — кивал, не мигая. Взгляд прелата скользнул по залу и наткнулся на Виктора.

Озноб прошел по спине. Не от холода. От ощущения чужого, липкого внимания.

Епископ что-то сказал де Сабле. Барон нахмурился, покачал головой, бросил быстрый взгляд на своего спасителя и отвернулся.

О чем они говорили? О нем? О его «демонических» глазах? О том, что он выжил в огне?

Здесь, во дворце, тайны не хранились. Стены имели уши.

Час сменялся часом. Ноги, привыкшие к маршам, ныли от статики. Спина деревенела.

Наконец, совет закончился. Короли удалились в свои покои. Ричард, проходя мимо, хлопнул Виктора по наплечнику так, что металл зазвенел.

— Отдыхай, Зверь. До вечера ты свободен. Вечером — пир. Быть трезвым и злым.

Свита потянулась к выходу.

Виктор остался один в пустеющем зале. Слуги начали убирать со столов, сгребая объедки в корзины. Крысы, настоящие, серые, с длинными хвостами, уже выглядывали из-за гобеленов, чувствуя поживу.

Он посмотрел на них. Крыса подбежала к брошенной кости, схватила и юркнула в щель.

Честно. Понятно. Выживание.

Виктор развернулся и пошел к выходу. Не в казармы гвардии. Не в арсенал.

Прочь из дворца. Прочь из этой золотой клетки.

Нужно было вдохнуть. Просто вдохнуть воздуха, в котором не было бы запаха лаванды и лжи.

Выйдя на стену цитадели, он остановился. Внизу, под обрывом, шумело море. Волны бились о камни, разбивая грязь, смывая кровь, очищая берег. Вечное движение.

Он снял перчатку. Рука, бледная, с распаренной кожей, коснулась холодного камня зубца.

Там, в лабиринте улиц, был свет. Маленький, дрожащий огонек в окне дома с толстыми стенами. Единственное настоящее, что осталось в этом мире кривых зеркал.

Вечерний пир будет долгим. Ричард будет пить. Филипп будет плести сети. Епископ будет смотреть немигающим взглядом.

Но сейчас есть пара часов. Пара часов, чтобы побыть не «псом», не «зверем», не «бессмертным».

А просто… живым.

Виктор надел перчатку. Щелчок застежки прозвучал как взвод курка.

Он сбежал по лестнице вниз, в тень узких улочек, оставляя сияющий дворец за спиной. Словно ныряльщик, которому не хватает воздуха, он спешил на глубину. К ней.

Внутренний двор цитадели напоминал растревоженный муравейник, в который плеснули кипятком. Тень от высоких стен давала прохладу, но не спокойствие. Здесь, вдали от глаз монархов, свита смешалась. Оруженосцы чистили коней, слуги таскали корзины с провизией, рыцари, расстегнув дублеты, играли в кости на бочках.

Воздух дрожал от напряжения. Два лагеря — синий французский и красный английский — держались обособленно, но границы размывались у винных бочек. Хмель, жара и застарелая взаимная неприязнь делали свое дело.

Виктор шел к воротам. Путь лежал через этот двор. Шаг размеренный, взгляд — в брусчатку. Мысли уже были там, в доме с толстыми стенами, но тело все еще находилось на территории войны.

— … рыжая свинья!

Крик резанул слух. Громкий, наглый, на чистом парижском диалекте.

Виктор не сбавил шаг. Мало ли кто кого называет свиньей. Солдаты бранятся, это их природа.

— Эй, вы! — голос не унимался. — Я говорю о вашем короле! Ричард — мясник, а не рыцарь. Он жрет руками, как варвар, и воняет, как его шлюхи!

Смех. Дребезжащий, издевательский смех десятка глоток.

Движение впереди остановилось. Группа английских лучников — простые парни из Ноттингема, в кожаных куртках, без кольчуг — замерла. Напротив них стояли трое французских рыцарей. В шелках, при шпагах, с напомаженными бородками. Хозяева жизни.

— Забери свои слова назад, лягушатник, — прорычал один из лучников, коренастый, с перебитым носом. Рука потянулась к ножу на поясе.

— Или что? — французский рыцарь шагнул вперед, поигрывая стеком. — Ты ударишь благородного человека, грязь? За это отрубают руку.

Рыцарь хлестнул стеком по лицу лучника. Резко. С оттяжкой. Красная полоса мгновенно вспухла на щеке.

Лучник дернулся, но товарищи удержали. Драка с дворянином — виселица. Французы знали это. И пользовались.

— Ваш король — трус, — продолжал француз, упиваясь безнаказанностью. — Он прячется за спинами таких вот оборванцев. Иерусалим ему не взять. Саладин вышвырнет его, как щенка…

Виктор остановился.

Путь к воротам был перекрыт толпой. Но дело было не в этом.

Слова. «Трус». «Прячется».

Ричард мог быть кем угодно — мясником, самодуром, пьяницей. Но трусом он не был. Лев шел в атаку первым. Всегда. Оскорбление было ложью. А ложь Виктор ненавидел больше, чем французов.

Зверь внутри поднял голову. Шерсть на загривке встала дыбом.

Тяжелые сапоги застучали по камню. Ритм изменился. Это была не походка прохожего. Это была поступь тарана.

Толпа расступилась. Инстинктивно. Люди чувствовали угрозу спиной.

Французский рыцарь, заметив движение, обернулся. Улыбка сползла с лица, сменившись недоумением. Перед ним выросла гора в королевском сюрко с золотыми львами.

— Чего тебе, чучело? — фыркнул француз, пытаясь вернуть уверенность. — Еще один любитель львиного…

Удар.

Без замаха. Без предупреждения.

Кулак, закованный в кольчужную перчатку, влетел в лицо рыцаря. Хруст ломающейся челюсти прозвучал сочнее, чем удар топора по сухому дереву.

Француза оторвало от земли. Тело пролетело пару метров и рухнуло в пыль, сбив бочку с водой. Брызги, кровь, выбитые зубы.

Тишина. Мертвая тишина накрыла двор.

Двое оставшихся французов застыли, глядя на корчащегося товарища. Потом взгляды метнулись к Виктору.

— Ты… ты покойник! — взвизгнул один, выхватывая меч. Благородная сталь сверкнула на солнце.