Король убрал руку с плеча.

— Мне нужны волки, — сказал он, возвращаясь к столу. — Овец у меня и так хватает. Филипп Французский привез целое стадо. Блеют, гадят и требуют почестей.

Ричард схватил со стола кубок, плеснул вином на ковер, потом наполнил до краев и протянул Виктору.

— Пей.

Это был приказ.

Виктор взял кубок. Золото, инкрустированное рубинами. Вещь, стоящая больше, чем вся жизнь наемника. Вино темное, густое.

Он выпил залпом. Не смакуя. Как воду. Жидкость обожгла горло, но хмель не взял. Метаболизм сжигал яды быстрее, чем они успевали ударить в голову.

— Ты больше не копаешь траншеи, солдат, — объявил Ричард, снова падая в свое кресло и хватая нож. — С сегодняшнего дня ты при мне. Гвардия. Спать будешь у дверей моих покоев. Есть будешь с моего стола. Плата — двойная.

Король вогнал нож в столешницу, прямо в карту, пронзив точку, обозначающую Иерусалим.

— Но и спрос двойной. Если я сплю — ты не спишь. Если я пью — ты смотришь, чтобы в вине не было яда. Если на меня летит стрела — ты ловишь ее зубами. Понял?

Это не было предложением. От таких предложений отказываются только на плахе.

Виктор посмотрел на свои руки. Грязные, в ссадинах. Потом на роскошный зал. Золотая клетка. Сытая жизнь. Безопасность.

Но мысль метнулась к маленькому дому в квартале госпитальеров. К Елене. Двойная плата. Золото. Это шанс. Шанс увезти её после войны. Купить землю. Построить настоящий дом, не в руинах, а там, где растет виноград.

Цена — свобода. Цена — быть цепным псом короля.

— Понял, — кивнул Виктор.

— Вот и славно, — Ричард потерял интерес к разговору так же быстро, как и обрел его. Он уже смотрел на карту, тыча пальцем в дорогу на Яффу. — Де Сабле, выдай ему нормальное железо. Этот гамбезон воняет, как задница верблюда. И помойте его. А то французы подумают, что я держу при дворе медведя.

Свита захихикала. Напряжение спало.

Виктор поставил пустой кубок на стол. Золото стукнуло о дерево.

— Я оставлю свой меч, — сказал он.

Ричард, уже погруженный в беседу с советником, лишь махнул рукой, не глядя.

— Оставляй хоть дубину, мне плевать, чем ты будешь крошить черепа сарацинам. Главное — кроши.

Барон де Сабле, прихрамывая, подошел к Виктору.

— Идем, — тихо сказал он. — Тебе повезло, парень. Он в хорошем настроении. Мог бы и повесить за дерзость.

Виктор развернулся. Спина чувствовала взгляд короля. Тяжелый, давящий взгляд хищника, который нашел новую, полезную игрушку.

Они вышли из зала. Двери закрылись, отсекая шум пира и запах жареного мяса. Снова прохлада коридора. Снова тишина.

— Ты теперь личный телохранитель, — сказал де Сабле, когда они отошли подальше. — Это честь.

— Это ошейник, — буркнул Виктор.

Барон криво усмехнулся под бинтами.

— У каждого из нас свой ошейник, Бессмертный. У меня — обеты Ордена. У него, — кивок в сторону дверей, — корона. Твой хотя бы из золота.

Виктор не ответил. Он думал о том, что золото тяжелее железа. И что цепь теперь стала короче. Раньше можно было затеряться в строю, исчезнуть в дыму битвы. Теперь он будет на виду. Всегда. Свет факелов будет бить в глаза, не давая спрятаться в тень.

А значит, Елена в опасности. Тень короля накроет и её.

— Где получить снаряжение? — спросил он, отгоняя мрачные мысли. Нужно было вживаться в роль. Играть по правилам. Пока что.

— В арсенале. Скажешь интенданту, что от меня. Выдадут кольчугу двойного плетения и котту с гербом.

— Герб не нужен.

— Нужен. Теперь ты не сам по себе. Теперь ты — Человек Короля.

Слова прозвучали как приговор. Человек Короля. Собственность.

Виктор сжал кулаки. Костяшки побелели. Руны под кожей, невидимые под слоем грязи, налились холодом.

Пусть думают, что он пес. Псы полезны. Псов кормят. Но волк остается волком, даже если на него надеть шелковый бант.

Главное — не забыть вкус крови. И запах тимьяна.

— Веди, — бросил он барону, шагая в полумрак коридора, навстречу своей новой, сытой и опасной жизни.

Акра изнутри оказалась ловушкой. Не из камня и стали, как внешние стены, а из бархата, шелка и приторной вежливости.

Дворец губернатора, теперь ставший резиденцией двух королей, душил. Воздух здесь не двигался. Он застаивался в углах, пропитанный тяжелыми ароматами розовой воды, мускуса и ладана, которыми слуги пытались заглушить въевшийся в стены запах недавней осады и смерти. Эта смесь была хуже, чем честная вонь выгребной ямы. От нее першило в горле и слезились глаза.

Виктор стоял у резной колонны, в двух шагах от трона Ричарда.

Новая кольчуга — двойного плетения, тяжелая, промасленная — сидела как влитая. Поверх — сюрко цвета королевской крови с золотыми львами на груди. Ткань дорогая, плотная. Она раздражала кожу. Казалась маскарадным костюмом.

Лицо, чисто выбритое цирюльником, мерзло. Жесткая щетина, служившая защитой от солнца и ветра, исчезла, обнажив шрамы. Кожа на скулах и подбородке казалась неестественно бледной, почти синюшной, по сравнению с загорелой шеей.

Неподвижность.

Виктор умел ждать. Это было частью природы охотника. Часами лежать в болоте, ожидая оленя. Сутками сидеть в засаде. Но здесь ожидание было другим. Бессмысленным.

Зал был полон. Совет. Дележка добычи.

Два трона стояли на возвышении. На одном развалился Ричард. Нога закинута на подлокотник, в руке кубок, взгляд скучающий и одновременно злой. Лев в клетке, вынужденный слушать блеяние овец.

На соседнем кресле — Филипп II Август, король Франции.

Полная противоположность. Худой, бледный, словно вылепленный из воска. Одет безупречно — синий бархат, расшитый серебряными лилиями, ни пятнышка, ни складки. Один глаз полуприкрыт нависшим веком, что придавало лицу выражение вечного, брезгливого презрения. Руки в тонких перчатках лежали на коленях неподвижно, лишь иногда пальцы сжимали надушенный платок, поднося его к носу, словно защищаясь от зловония окружающих.

Между королями висело напряжение. Плотное, искрящее. Ненависть, прикрытая союзным договором.

— … и поэтому, кузен, — голос Филиппа был тихим, вкрадчивым, похожим на шуршание сухих листьев, — стяг Франции должен висеть на главной башне наравне с английским. Мы проливали кровь вместе.

Ричард фыркнул. Звук был громким, неприличным.

— Твои люди проливали пот, копая нужники, Филипп, пока мои штурмовали стены. Но вешай свои тряпки, где хочешь. Мне нужен город, а не картинки.

По залу прошел шелест. Французские бароны схватились за рукояти мечей. Английские ответили тем же. Лязг металла.

Виктор не шелохнулся. Глаза продолжали сканировать толпу. Скука. Эти люди не будут драться. Они слишком дорожат своими бархатными камзолами. Угроза здесь исходила не от мечей. От слов. От шепотов. От взглядов.

«Золотая клетка», — подумалось отстраненно.

Здесь было чисто. Пол натерт до блеска. Никаких вшей. Еда — на серебряных блюдах: фазаны, виноград, белый хлеб. Но внутри росло глухое раздражение. Тело, привыкшее к борьбе за выживание, к холоду, к голоду, здесь терялось. Мышцы ныли от бездействия. Регенерация, которой нечего было лечить, заставляла кровь бурлить, требуя выхода энергии.

Взгляд зацепился за фигуру в толпе.

Человек в сером плаще. Не воин. Не вельможа. Двигался плавно, огибая рыцарей, как вода огибает камни. Руки спрятаны в рукавах. Лицо неприметное, стертое.

Посол? Шпион? Убийца?

Человек приближался к возвышению. Французская стража пропустила его. Английская замешкалась.

Виктор сделал шаг вперед. Короткий. Бесшумный, несмотря на тяжесть доспеха.

Человек в сером поравнялся с колонной. Рука дернулась в рукаве.

Движение Виктора было быстрее мысли. Перехват. Левая рука, закованная в кольчужную перчатку, сомкнулась на предплечье незнакомца. Жестко. До хруста.

Человек в сером дернулся, глаза расширились от боли и неожиданности. Из рукава выпал не кинжал — свиток. Пергамент, перевязанный лентой.