— Ты не человек, Виктор, — прошептал он едва слышно, чтобы не услышал сержант. — Ты голем. Тебе все равно.

— Копай, — глухо отозвался Виктор, выбрасывая очередной ком глины. — И дыши через нос. Меньше пыли наглотаешься.

Сверху, со стен Акры, снова донесся звук натягиваемых канатов требушета. Скрип, похожий на стон виселицы. Очередной подарок небес готовился к полету.

Виктор на секунду замер, прислушиваясь. Оценил расстояние, звук, ветер.

— Недолёт, — сказал он тихо.

И продолжил копать.

Камень действительно упал, не долетев до траншеи сотню шагов. Глухой удар сотряс землю, но работа не остановилась ни на секунду. Люди привыкали. Акра учила быстро. Либо ты привыкаешь к смерти, либо становишься ее частью.

Солнце поднималось к зениту. Жара становилась невыносимой. Стены траншеи парили. Мухи, потревоженные взрывом, снова слетались на запах пота и нечистот. Одна жирная, зеленая муха села на руку Виктора, прямо на татуировку. Он посмотрел на нее. Не стал сгонять. Мышца дернулась — муха улетела.

— Пить… — прохрипел Жан.

Виктор достал флягу, снятую с пояса мертвого парня, пока стаскивал сапоги. Встряхнул. Там плескалась вода. Теплая, но вода. Протянул Жану.

— Пей.

Жан замер. Уставился на флягу.

— Это же его…

— Ему все равно. Пей или сдохнешь.

Крыса схватил флягу дрожащими руками, припал к горлышку. Пил жадно, проливая на грудь.

Виктор отвернулся и посмотрел на стену города. Где-то там, за камнем и стрелами, была жизнь. Были женщины, вино, тень садов. Но сейчас это казалось сном. Реальностью была лопата, грязь и чужие сапоги на ногах.

И это было нормально. Для Бессмертного это было единственно возможной нормой.

Удар. Скрежет. Рывок.

Жажда — это не желание пить. Это зверь, грызущий глотку изнутри. Это песок, забивающий вены вместо крови. Это когда язык распухает во рту, становясь инородным предметом, мешающим дышать, шершавым, как рашпиль. Мысли путаются, мир теряет очертания, сужаясь до одной навязчивой идеи: влага. Любая. Грязная, теплая, пахнущая тиной — неважно.

В лагере воды не осталось. Бочки интендантов пересохли еще к полудню. То, что осталось на дне, напоминало уксус пополам с мочой. Лекари запрещали это пить, пугая «огнем в кишках», но солдаты пили. И умирали. А потом новые пили снова. Круговорот безумия под палящим солнцем Леванта.

Солнце стояло в зените, белое, беспощадное око, выжигающее остатки разума. Тени исчезли. Камни раскалились так, что на них можно было печь хлеб. Воздух дрожал над траншеями маревом, искажая перспективу. Стены Акры казались плавящимися восковыми фигурами.

Бертран пнул пустой бочонок. Звук гулкий, сухой, как удар по гробу. Сержант облизал потрескавшиеся губы, покрытые коркой засохшей крови.

— Сухо, — прохрипел он. Голос напоминал скрежет ржавой петли. — Интендант сказал, обоз из Яффы перехватили. Воды не будет до завтра. Или до никогда.

Солдаты, лежащие в тени бруствера, даже не пошевелились. Апатия перевесила страх смерти. Им было все равно. Сдохнуть от жажды или от стрелы — разница невелика.

Виктор сидел, прислонившись спиной к мешкам с песком. Глаза закрыты. Дыхание редкое, поверхностное, чтобы не тратить влагу. Организм перешел в режим гибернации. Кровь загустела, сердце толкало ее по жилам с усилием, но паники не было. Зверь умел терпеть. Зверь помнил пустыни хуже этой.

— Есть ручей, — голос Бертрана прозвучал тише, предназначаясь не для всех. — Река Белус. Миля к востоку, за линией старых окопов. Вода там проточная. Грязная, но живая.

Сержант посмотрел на Виктора. Взгляд старого вояки был тяжелым, оценивающим. Он знал, кого просить. Отправлять обычных доходяг — значит просто подарить их сарацинским лучникам. Туда нужно послать того, кто вернется. Того, кого смерть обходит стороной, боясь сломать зубы.

— Нужно набрать бурдюки, — Бертран кивнул на груду кожаных мешков. — Рискованно. Там «ничья земля». Разъезды мамлюков, снайперы в камышах. Но без воды мы до утра не дотянем. Половина отряда уже бредит.

Виктор открыл глаза. Голубой лед радужки блеснул из-под нависших бровей. Медленно, с хрустом разминая шею, он поднялся. Тень от его фигуры накрыла сержанта.

— Сколько? — вопрос касался не награды. Вопрос касался объема груза.

— Сколько унесешь. Жана возьми в помощь. Он мелкий, шустрый, в траве спрячется.

Жан, сидевший рядом и пытавшийся высосать влагу из камешка, который держал во рту, вздрогнул. Ужас плеснул в его глазах. Идти туда, в «мертвую зону», под стрелы? Но спорить с Виктором было страшнее. И жажда… Жажда была сильнее страха.

Сборы заняли минуту. Виктор повесил на пояс связку пустых бурдюков — сдутые, сморщенные, как старые легкие. Проверил фальшион. Лезвие свободно ходило в ножнах. Щит за спину. Булава на бедре. Жан обвешался флягами, гремя ими, как прокаженный колокольчиком.

— Тихо, — Виктор положил руку на плечо спутника, заглушая звон. — Гремишь — умираешь.

Они вышли из траншеи, пригнувшись. Сначала ползком по старому саперному ходу, заваленному мусором и трупами, которые никто не убирал неделями. Вонь здесь стояла такая, что слезились глаза. Тела раздулись на жаре, лопались, кормили тучи жирных мух. Виктор полз по этому ковру из плоти, не морщась. Колено опиралось на чью-то грудную клетку — хруст ребер. Рука наступала в лужу гнилой жидкости. Безразличие. Это просто ландшафт. Кочки и ямы.

Выбрались на открытое пространство. Пустошь. Выжженная трава, серые валуны, редкие кусты колючего терновника. Справа, вдалеке, высились стены Акры. Слева — холмы, где могли скрываться разъезды Саладина. А впереди, в дрожащем мареве, блестела полоска воды. Белус. Река жизни и смерти.

Идти пришлось перебежками. От валуна к валуну. Виктор двигался странно для своих габаритов. Он не бежал, он перетекал. Словно тень от облака. Замирал, сливаясь с камнем. Жан старался подражать, но его дыхание свистело, ноги заплетались. Страх гнал адреналин, но обезвоживание сковывало мышцы.

Жара давила прессом. Шлем раскалился, обжигая лоб. Пот перестал течь — влага в теле закончилась. Кожа стала сухой, горячей, как пергамент.

Вот и берег.

Река Белус не была живописным потоком. Это была мутная, медленная артерия, несущая глину и ил к морю. Берега заросли высоким камышом и тростником, который шуршал на ветру сухим, змеиным шепотом.

Но это была вода.

Запах сырости, тины и прохлады ударил в нос, вызывая головокружение. Жан дернулся вперед, готовый упасть лицом в поток, но Виктор схбил его за шиворот, отдергивая назад, в заросли.

— Ждать.

Они замерли в камышах. Виктор сканировал противоположный берег. Взгляд скользил по кустам, по ряби на воде, по теням. Тишина. Только цикады стрекочут, да где-то цапля вскрикнула. Слишком тихо.

В воде, метрах в десяти выше по течению, что-то застряло в коряге. Тело. Лошадь. Раздутый живот торчал из воды серым островом, на котором сидела ворона. Ниже по течению — еще одно тело, человеческое, в лохмотьях сарацинского халата. Вода омывала их, забирая частицы плоти, и текла к ним.

Пить этот бульон?

Да. Выбора нет.

Виктор выждал еще минуту. Ни движения, ни блеска металла на том берегу.

— Быстро.

Они метнулись к воде.

Жан упал на колени прямо в грязь, погрузил лицо в мутную жижу, глотая жадно, захлебываясь. Он пил вместе с песком, тиной, личинками комаров. Ему было плевать на труп лошади.

Виктор не пил. Он стоял на колене, прикрываясь щитом, и наполнял бурдюки. Погружал горлышко в воду, ждал, пока выйдут пузыри воздуха, затыкал пробкой. Движения четкие, быстрые. Глаза не смотрели на воду — они смотрели на тот берег.

Один бурдюк. Второй. Третий. Тяжесть на поясе росла. Это была приятная тяжесть. Вес жизни.

Наполнив тару, Виктор позволил себе сделать глоток. Вода была теплой, с привкусом железа и гнили, но она мгновенно впиталась в язык, пищевод, желудок. Живительная энергия. Зверь внутри довольно заурчал.