Работа началась.

Монотонный ритм. Удар. Скрежет металла о камень. Рывок. Ком тяжелой, липкой земли летит наверх, на бруствер. Удар. Скрежет. Рывок.

Виктор работал молча. Машина. Его движения были экономичными, лишенными суеты. Широкая спина в грязном гамбезоне (снимать защиту было нельзя — шальная стрела могла прилететь навесом в любой момент) блестела от пота. Мышцы перекатывались под тканью, как стальные тросы. Лопата в его руках казалась игрушкой. Он вгонял лезвие в грунт с силой, способной пробить кирасу, выворачивал огромные глыбы, которые двое обычных солдат тащили бы с трудом.

Рядом сопел Жан. «Крыса» был жилистым, но для такой работы ему не хватало веса. Он наваливался на черенок всем телом, кряхтел, ругался сквозь зубы.

— Ненавижу… — шипел он, отбрасывая глину. — Ненавижу эту землю. Ненавижу этот песок. Ненавижу лопаты. Лучше бы мне кишки выпустили в честном бою.

Виктор не слушал. Его сознание сузилось до пятна контакта лопаты с землей. Транс. Медитация действием. Нет прошлого, нет будущего. Есть только глина, которую нужно переместить из точки А в точку Б.

Слева от Виктора работал паренек из Сассекса. Совсем молодой, с пушком вместо бороды. Имя стерлось из памяти, да и не нужно оно было. Здесь не было имен, были функции. «Копатель №4». Парень выглядел плохо. Лицо бледное, с зеленым отливом, губы потрескались. Он часто останавливался, опираясь на черенок, и тяжело дышал. Пот лил с него ручьем, но это был не здоровый пот работы, а липкая испарина болезни.

Запах от него шел дурной. Даже сквозь общую вонь траншеи пробивался этот специфический, сладковато-металлический душок. Запах распадающегося нутра. Дизентерия. Кровавый понос. Бич лагеря, убивавший больше людей, чем стрелы Саладина.

— Эй, малец, не спи! — рявкнул кто-то из ветеранов. — Бертран увидит — шкуру спустит.

Парень кивнул, попытался вогнать лопату в землю, но руки дрожали. Инструмент соскользнул, звякнул о камень. Ноги подогнулись. Он осел на дно траншеи, прямо в жижу.

Виктор остановился. Повернул голову. Хруст. Взгляд голубых глаз уперся в упавшего.

Парень схватился за живот. Лицо перекосило судорогой.

— Воды… — прохрипел он. — Мама… воды…

Жан дернулся было к нему, протягивая флягу, но Виктор перехватил его руку. Железная хватка.

— Нет.

— Но он же…

— Вода ему не поможет. Только ускорит. Кишки сгнили.

Голос Виктора звучал ровно, как приговор лекаря, которому безразличен пациент. Он видел такое сотни раз. Стадия, когда человек просит маму, — это финал. Обезвоживание, интоксикация. Час, может два.

Парень вдруг выгнулся дугой. Из-под него, пачкая штаны и жижу вокруг, хлынула темная струя. Смрад стал невыносимым. Соседи отшатнулись, зажимая носы рукавами.

— Черт! — выругался ветеран. — Уберите его! Он же нас всех тут заразит!

Никто не двигался. Брезгливость боролась с жалостью, и брезгливость побеждала. Трогать дизентерийного — все равно что целоваться с чумной крысой.

Виктор воткнул лопату в стену траншеи. Шагнул к умирающему. Нагнулся. Парень смотрел на него мутными глазами, в которых уже гас свет разума.

— Холодно… — прошептал он.

Виктор не ответил. Он смотрел на ноги парня. На сапоги.

Добротные, кожаные сапоги. Почти новые. Видимо, снял с какого-то рыцаря или купил на последние деньги перед отплытием. Подошва толстая, голенища высокие, кожа пропитана воском.

Виктор пошевелил пальцами в своих сапогах. Правый просил каши — подошва отходила, пропуская грязь и воду. Левый был чуть лучше, но стерся до дыр на пятке. Мозоли превратились в кровавые волдыри, которые лопались и гноились. Обувь пехотинца — это его жизнь. Без ног ты труп.

Рука Виктора легла на голенище сапога умирающего.

— Ты чего удумал? — голос Жана дрожал от ужаса. — Он же еще жив!

Виктор поднял взгляд. Голубые льдинки прожгли «Крысу» насквозь.

— Ему они больше не нужны. А мне идти далеко.

Рывок. Виктор стащил правый сапог. Парень слабо дернул ногой, застонал, но сил сопротивляться не было.

Второй сапог поддался труднее — нога отекла. Пришлось приложить усилие. Виктор уперся коленом в грудь умирающего (тот лишь слабо выдохнул воздух с пузырями кровавой слюны) и сдернул обувь.

Теперь парень лежал босиком в грязи, поджимая пальцы. Он стал выглядеть еще более жалким, беззащитным. Маленьким.

Виктор сел на выступ траншеи, не обращая внимания на взгляды остальных. Спокойно, методично стянул свои развалившиеся опорки. Бросил их в жижу. Натянул трофейные.

Размер подошел идеально. Чуть тесноваты в подъеме, но кожа разносится. Главное — сухо. И подошва держит. Он потопал ногой, проверяя. Хорошо.

— Ты зверь… — прошептал Жан, глядя на него расширенными глазами. — Настоящий зверь. Как так можно? Человек же умирает рядом.

Виктор встал. Он казался еще выше в новой обуви.

— Он умер вчера, когда выпил ту воду. Сейчас просто тело догоняет душу. А сапоги хорошие. Грех добру пропадать.

Он снова взял лопату.

— Копай, Жан. Норма сама себя не сделает.

В этот момент небо раскололось.

Свист. Не тонкий комариный писк стрелы, а низкий, вибрирующий вой чего-то тяжелого, рассекающего воздух. Звук нарастал с каждой секундой, превращаясь в рев падающего метеорита.

— Ложись! — заорал Бертран, падая на дно траншеи и накрывая голову руками.

Солдаты посыпались в грязь, как горох. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Жан вжался в стену, пытаясь слиться с глиной, стать плоским.

Виктор не упал. Он лишь пригнулся, втянув голову в плечи, выставляя спину под удар взрывной волны. Глаза смотрели вверх.

Удар.

Земля подпрыгнула. Это было не метафора. Грунт действительно подбросило вверх на фут, а потом швырнуло обратно. Грохот ударил по ушам, вышибая воздух из легких. Камень, пущенный из гигантского требушета со стены Акры, упал в десяти ярдах от траншеи.

Фонтан земли, камней и осколков взметнулся в небо. Пыль мгновенно закрыла солнце. Стало темно, как в сумерках. Мелкие камни забарабанили по шлемам и спинам, как град. Один осколок, размером с кулак, ударил в щит, которым была укреплена стенка траншеи рядом с головой Виктора. Дерево треснуло, щепки брызнули в лицо. Он даже не моргнул.

Крик. Кто-то орал дурным голосом. Не от боли — от страха.

Пыль начала оседать, забиваясь в нос и рот. Вкус мела и крови.

— Живы⁈ — голос Бертрана прорвался сквозь звон в ушах. — Перекличка, мать вашу!

Солдаты начали подниматься, отряхиваясь, кашляя. Грязные, перепуганные кроты, которых попытались раздавить в их норе.

— Живы… вроде… — отозвался кто-то.

Виктор выпрямился. Стряхнул землю с плеч. Посмотрел на свои новые сапоги. На левом носке появилась царапина от камня. Жаль. Придется затереть жиром.

Взгляд упал на то место, где лежал парень из Сассекса. Его засыпало землей от взрыва. Торчала только одна голая, синяя пятка. Он больше не стонал. Ударная волна или просто страх остановили сердце, которое и так еле билось.

— Откопать! — скомандовал Бертран, подходя ближе. Он посмотрел на торчащую ногу, потом на новые сапоги Виктора. В глазах сержанта мелькнуло понимание. Он не осудил. Он кивнул. Одобрительно. Солдат должен быть обут. Мертвецу сапоги не нужны. Прагматика войны.

— Оттащите его к санитарной телеге, когда стемнеет. А пока — за работу! Сарацины пристреливаются. Следующий камень может лечь прямо в окоп. Шевелитесь, если хотите жить!

Лопаты снова вонзились в землю. Ритм возобновился. Удар. Скрежет. Рывок. Только теперь движения стали быстрее, резче. Страх — лучший надсмотрщик.

Виктор копал. Новые сапоги уверенно держали сцепление с дном траншеи. Ногам было тепло и сухо. Это придавало сил. Зверь был доволен. Маленькая победа над дискомфортом. Маленький шаг к выживанию.

Жан копал рядом, стараясь не смотреть на холмик земли, под которым лежал их товарищ. Он косился на сапоги Виктора с суеверным страхом. Ему казалось, что он видит на коже следы пальцев умирающего.